Эра выживания

— В смысле? — не поняла она.

— Ну, географически. Если да, то мы где-то на восточной окраине Москвы. Район Выхино-Жулебино, Юрский период. Звучит как название артхаусного фильма.

Я открыл галерею. Скриншот карты мира, который я когда-то делал. Привычные очертания материков. А затем открыл другую картинку — карту Пангеи, распадающейся на Лавразию и Гондвану.

— Посмотри, — я показал ей. — Все другое. Если мы где-то здесь… — я ткнул пальцем в приблизительную область будущей Восточной Европы, — то до ближайшего океана тысячи километров. Наши карты бесполезны. Мы даже не знаем, есть ли здесь уже Уральские горы, или они появятся через пару миллионов лет.

— А звезды? — вдруг спросила она. — По ним же всегда ориентировались. Полярная звезда…

Это была гениальная в своей простоте мысль. Я осторожно выглянул из нашего укрытия. Небо было невероятным. Лишенное светового загрязнения, оно было усыпано мириадами ярких, немигающих звезд. Черный бархат, усыпанный алмазной крошкой. Но… рисунок был совершенно чужим. Я тщетно искал знакомый ковш Большой Медведицы, Пояс Ориона, что угодно. Ничего.

— Они другие, — прошептал я, возвращаясь к костру. — Созвездия изменились за миллионы лет. Мы не найдем Полярную звезду. Мы даже не знаем, в каком мы полушарии.

Вероника обхватила себя руками.

— Значит… мы потеряны, — сказала она. Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, — честно ответил я. — Без карты, без компаса, без знакомых звезд. Но, — я поднял палец, — у нас есть кое-что. Восход и закат. Мы знаем, где восток и где запад. Это уже что-то. Это вектор. Завтра утром солнце взойдет там, — я махнул рукой в одну сторону, — а сядет там, — я махнул в другую. — Это наш компас.

Мы снова помолчали, переваривая эту информацию. Мы были потеряны не только во времени, но и в пространстве. Просто двое людей на огромном, неизвестном шаре суши, плывущем в бесконечном космосе.

— Хорошо, — сказала Вероника, и в ее голосе появилась стальная твердость. — Восток и запад. Вода. Еда. Другие люди. С чего-то нужно начинать.

Она посмотрела на меня, и в свете костра ее глаза казались очень серьезными.

— Леша, мы ведь справимся?

Я посмотрел на ее испуганное, но решительное лицо, на наши грязные руки, на жалкий костерок, который был центром нашей маленькой вселенной. Посмотрел на свою дрожащую руку с зажатой в ней сигаретой.

— Понятия не имею, — честно сказал я. — Но мы попробуем.

Этот ответ, кажется, удовлетворил ее больше, чем любая бравурная ложь. Она кивнула, еще плотнее закуталась в свое тонкое платье, которое я даже не мог предложить ничем дополнить, и прислонилась к земляной стене недалеко от огня.

— Разбуди меня через пару часов, — пробормотала она. — Будем дежурить по очереди.

Я кивнул, хотя и не собирался ее будить. После такого дня, после ее рассказа о дочери… ей нужен был отдых. А я, наоборот, чувствовал, что не смогу уснуть, даже если мне вколют лошадиную дозу снотворного. Мой мозг работал на предельных оборотах.

Через несколько минут ее дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула. И я остался один на один с этой ночью.

Я подбросил в огонь пару веток. Пламя жадно облизало их, и тени на стенах нашего укрытия заплясали свой причудливый танец. Теперь, когда Вероника спала и не нужно было поддерживать фасад уверенности, я позволил себе по-настоящему прислушаться к этому миру.

И мир заговорил.

Это была не тишина. Это была полифония жизни и смерти. Низкое, горловое уханье, похожее на звук, который издает филин, только в десять раз громче и глубже. Высокий, мелодичный пересвист, который резко обрывался коротким, паническим вскриком. Монотонный, почти механический стрекот мириад насекомых, создававший плотную звуковую стену, на фоне которой разворачивалась ночная драма.

Где-то далеко, очень далеко, снова раздался рев. Тот самый, что мы слышали днем. Ночью он звучал еще страшнее, еще более чужеродно. Он был голосом этого мира, его визитной карточкой. И он напоминал, кто здесь настоящий хозяин.

Внезапно совсем рядом, прямо за корневой стеной нашего укрытия, послышался быстрый шорох и испуганный писк. Что-то маленькое и быстрое пробежало в считанных сантиметрах от моей головы, спасаясь от кого-то или чего-то. Я невольно вжался в стену, сердце пропустило удар. Здесь, в этом мире, даже самые мелкие твари были частью безжалостной пищевой цепи. И я прекрасно понимал, на какой ее ступени находимся мы.

Я сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел на огонь, а мой мозг лихорадочно перебирал все, что я когда-либо знал о динозаврах. Информация была обрывочной и, по большей части, абсолютно бесполезной. «Парк Юрского периода». Я вспомнил все части. Тираннозавр не видит, если ты не двигаешься — бред, ученые давно это опровергли. У него, скорее всего, было отличное зрение и нюх. Рапторы. Умные, стайные охотники. В фильме они были размером с человека, но я смутно припоминал, что читал где-то, что настоящие велоцирапторы были не больше индюка. Хотя какая, к черту, разница, если на тебя несется стая злобных, зубастых «индюков»?

Герои фильмов всегда находили выход. У них были джипы, ружья, вертолеты. У них был сценарий, в котором они должны были выжить. У нас не было ничего.

Я вспомнил документальные фильмы. Гигантские травоядные — диплодоки, брахиозавры. Они, наверное, не опасны, если не наступишь им под ноги. Но отличить на вид опасного хищника от «безопасной» травоядной махины я бы не смог. Для меня они все были чудовищами.

И сквозь весь этот хаос мыслей, страхов и обрывков поп-культуры начала прорастать одна, главная, кристально ясная идея.

Выживание в одиночку — или даже вдвоем — невозможно.

Мы не выживем. Мы можем быть сколь угодно осторожными, умными, удачливыми, но рано или поздно мы совершим ошибку. Нас укусит ядовитое насекомое. Мы съедим не ту ягоду. Мы столкнемся с хищником, от которого не сможем убежать или спрятаться.

Единственный шанс человечества в этом мире — это само человечество.

Нужно искать других. Не просто как самоцель, а как единственную работающую стратегию выживания. Десять человек уже сильнее, чем двое. Сто человек — это уже сила. Они могут организовать посменные дежурства, отправлять на охоту и собирательство группы, строить укрепления. У ста человек будут врачи, инженеры, охотники, солдаты. У ста человек есть шанс построить новый мир. У двоих — нет.

Этот план — «Найти своих» — стал моим внутренним стержнем. Он придавал смысл всему, что нам предстояло сделать. Поиск воды — это не просто утоление жажды, это шаг на пути к реке, у которой могут быть другие. Поиск еды — это не просто набивание желудка, это топливо для долгого пути.

Ночь тянулась бесконечно. Я подбрасывал ветки в костер, слушал крики и шорохи, и думал. Думал о том, как объяснить это Веронике. Думал о том, куда идти. На восток? На запад? Просто вниз по течению, если мы найдем реку?

Я не заметил, как звуки ночи начали меняться. Глубокие уханья и резкие крики стали реже. В хоре насекомых появились новые, более высокие ноты. Мрак за пределами нашего укрытия перестал быть абсолютным, он начал сереть, разбавляться синевой.

Я выглянул наружу. Над верхушками гигантских деревьев на востоке небо окрасилось в нежно-розовый цвет. Начинался новый день. Первый день нашей новой жизни.

Я осторожно растолкал Веронику.

— Вставай, — тихо сказал я. — Солнце встает.

Она открыла глаза, и я увидел в них остатки сна и секундное непонимание. А потом она все вспомнила, и ее взгляд стал ясным и тревожным.

— Что-нибудь было? — спросила она шепотом.

— Ничего, — солгал я. — Тихая ночь.

Незачем было пугать ее раньше времени. Сегодня у нас был план. И это было главное.