ВТОРАЯ ДУЭЛЬ

Ратников указал на дорогу.

— Архарова можно было убить по пути.

На сарай:

— Здесь.

На кусты:

— Там.

Потом на два глубоких отпечатка.

— Но кому-то понадобились двадцать шагов, пистолет и противник, который исчезает.

Бестужев сказал:

— Представление.

— Да.

Ратников повернулся к Корсакову.

— А теперь покажите письмо.

Корсаков слегка поднял брови.

— Откуда вы...

— Вы не привезли бы меня сюда только из-за двух следов и пистолета. Архарова сюда чем-то заманили.

Корсаков достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Я хотел, чтобы вы сначала увидели место, не зная текста.

— Правильно.

Ратников взял письмо.

Бумага была сложена так, что сама служила оболочкой. Остатки красного сургуча сохранились на краях.

Личной печати не было.

На наружной стороне рукой было выведено:

«Петру Николаевичу Архарову. В собственные руки».

Ратников развернул лист.

«Пётр Николаевич.

Вы должны мне один выстрел.

На этот раз не просите меня опустить руку.

Завтра, в одиннадцать часов вечера.

Старая дорога за Выборгской стороной.

Н. Беклемишев».

Ратников задержал взгляд на второй строке.

Корсаков заметил.

— Что?

— Где нашли?

— Во внутреннем кармане Архарова.

— Кто доставил?

— Мальчишка-посыльный.

Ратников поднял глаза.

— Его нашли?

— Пока нет.

— Кто видел?

— Человек Архарова. Открыл дверь, принял письмо. Мальчишка сказал, что велено передать хозяину лично, и отказался уходить, пока не услышал, что письмо действительно понесли Архарову.

— Как выглядел?

— Лет четырнадцать или пятнадцать. Тёмная куртка, старая шапка. Ничего примечательного.

— Когда?

— Позавчера вечером. Около семи.

Значит, двадцать первого ноября.

Архаров получил письмо за сутки до смерти.

— Мальчишка назвал отправителя?

— Сказал, что какой-то господин дал ему деньги на улице.

— Где?

— Этого слуга не спросил.

Ратников протянул письмо Бестужеву.

— Начните с дома Архарова.

— Я уже говорил со слугой.

— Поговорите ещё раз. Пусть вспомнит всё, что мальчишка сказал сам: откуда пришёл, торопился ли, ждал ли кого-нибудь на улице, сколько получил, куда ушёл. Потом ищите его.

Бестужев посмотрел на Ратникова.

— В Петербурге?

— Нет, Артемий Николаевич. На Луне.

Корсаков отвернулся.

Бестужев невозмутимо спросил:

— А если на Луне не окажется?

Ратников посмотрел на него.

— Вы мне определённо нравитесь.

Молодой офицер снова посмотрел на письмо.

— Беклемишев. Вы его знали?

— Немного.

— Он жив?

— Нет. Умер девять лет назад.

— Архаров убил его на дуэли?

— Ранил. Беклемишев прожил несколько дней.

Бестужев прочитал:

— «На этот раз не просите меня опустить руку». Что это значит?

Ратников не ответил сразу.

— Значит, человек, написавший письмо, знает больше, чем должен.

Корсаков приблизился.

— Вы знаете эту историю?

— Знаю.

— Расскажите.

Ратников взял письмо обратно.

— Перед первым выстрелом Беклемишев поднял пистолет раньше условленного. Секунданты ещё не успели отойти. Архаров потребовал, чтобы он опустил руку.

— И?

— Беклемишев опустил.

— Об этом знали?

— Дуэлянты. Секунданты. Возможно, кто-то из присутствовавших слуг, хотя я не уверен.

Бестужев спросил:

— Это где-нибудь записывали?

— Зачем?

— Протокол.

Ратников посмотрел на него.

— Артемий Николаевич, люди, которые нарушают закон, редко составляют подробный протокол о том, как именно они его нарушили.

— Значит, фраза предназначалась для Архарова.

— Именно.

— Чтобы он поверил, что письмо от Беклемишева?

— Нет.

Бестужев удивился.

— Почему?

— Потому что Архаров не верил в мертвецов.

Ратников сложил письмо.

— Фраза должна была убедить его в другом: человек, назначивший встречу, каким-то образом знает обстоятельство старого поединка, которое почти никому не известно.

Корсаков сказал:

— Поэтому Архаров приехал.

— Да. Не драться с покойником. Выяснить, кто получил доступ к его прошлому.

И тут Ратников вспомнил утренний разговор.

Предупреждение и три буквы на снегу означали, что перед смертью Архаров явно что-то понял.

Но пока между этими вещами не хватало звена.

— Почерк? — спросил Ратников.

Корсаков кивнул.

— Слуга Архарова видел старые письма Беклемишева. Говорит, похож.

— «Похож» меня устраивает.

— Не хотите сравнить?

— Хочу. Но позже. Если человек изображал Беклемишева на месте встречи, вполне естественно, что письмо тоже готовили под него.

— Подделка?

— Скорее всего.

— Хорошая?

— Достаточная. Архаров всё равно знал, что Беклемишев мёртв. Автору не требовалось убеждать его в воскресении. Нужно было заставить приехать.

Ратников снова посмотрел на подпись.

«Н. Беклемишев».

Кто-то использовал покойника как роль, воспроизводя не только лицо, но и почерк, слова, даже чужую память о старой дуэли.

— Значит, напротив Архарова стоял человек, изображавший Беклемишева, — сказал Бестужев.

— Это лучше всего объясняет следы.

— А потом ушёл по доскам.

— Да.

— Всё человеческое.

— Пока.

Корсаков спрятал письмо.

— Вас это радует?

— Живого человека можно найти. Особенно если он привык получать деньги.

Они направились к дороге.

Ратников больше не возвращался к месту убийства.

Снег уже рассказал достаточно.

Теперь расследование уходило от места преступления к людям.

Нужно было найти мальчишку, доставившего письмо.

Установить, кто передал ему лист.

Выяснить, откуда неизвестные узнали закрытую подробность поединка Архарова и Беклемишева.

И понять, кто мог подготовить человека, способного несколько минут изображать покойника перед тем, кто знал его лично.

Возле кареты Бестужев сказал:

— Остался жетон.

Корсаков передал Ратникову бумажный свёрток.

Небольшой медный кружок лёг на ладонь.

На одной стороне была римская цифра II, перечёркнутая тонкой горизонтальной линией.

На другой — две точки.

— Где нашли?

— Примерно в двух шагах от тела, — сказал Бестужев. — На поверхности снега.

— Не под Архаровым?

— Нет.

— Не в руке?

— Нет.

Ратников повертел жетон.

— Монета? — спросил Бестужев.

— Нет.

— Полковой знак?

Корсаков покачал головой.

— Не знаю такого.

— Масонский?

Ратников вернул жетон на ладонь.

— Если начнём с масонов, до весны будем составлять список.

Знак снова вызвал неприятное чувство узнавания — ещё не воспоминание, только его тень.

Ратников не стал заставлять память.

Слишком настойчиво вспоминающий человек вскоре начинает помнить то, чего никогда не было.

Они уже собирались садиться в карету, когда Бестужев оглянулся.

— Всё равно место выбрали странно.

Ратников задержал руку на дверце.

— Почему?

— Если хотели изобразить дуэль, дальше есть поляна удобнее. Здесь кусты, канава, поворот. Двадцать шагов едва помещаются.

Ратников посмотрел туда.

Кусты, низина, три дерева, изгиб дороги — всё это почему-то тревожило память.

Что-то едва заметно дрогнуло в памяти.

Он отошёл от кареты.

— Александр Сергеевич? — позвал Корсаков.

Ратников поднял руку.

На мгновение белый снег исчез.

Под ногами была тёмная промёрзшая земля.

Грязь.

Холодный ветер.

Архаров рядом — на пятнадцать лет моложе.

И его раздражённый голос:

«Третье декабря. Прекрасное время умирать из-за двух фраз, которые к Рождеству никто не вспомнит».

Ратников остановился.

Третье декабря 1772 года.

— Артемий Николаевич.

Бестужев подошёл.

— Да?

— Дорога всегда проходила здесь?

— Нет. Раньше шла западнее. Потом расширили канаву и отвели.

— Насколько западнее?

Бестужев показал направление.

Ратников прошёл туда.

Пятнадцать лет изменили место.

Одни деревья выросли.

Другие исчезли.

Кустарник разросся.

Но низина оставалась.

Старый изгиб дороги угадывался.

Теперь он понял, почему место беспокоило его с самого приезда.

— Здесь была моя последняя дуэль.

Корсаков подошёл ближе.

— С Вяземцевым?

— Да.

— Когда?

— Третьего декабря семьдесят второго.

Корсаков посмотрел на него.

— Сегодня двадцать третье ноября. Через десять дней будет ровно пятнадцать лет.

— Будет.

— И вас это не тревожит?

Ратников посмотрел на старую дорогу.

— Меня тревожат люди, Павел Андреевич. Календарь пока никого не убил.

— Кто был вашим секундантом?

Ответ они знали оба.

— Архаров.

Ратников снова достал жетон.

Теперь у смутного чувства появилось место.

Он позволил памяти вернуться к тому утру.

Вяземцев стоял напротив.

Молодые люди всегда кажутся себе взрослыми, пока не проживут достаточно долго, чтобы увидеть собственную молодость со стороны.

Тридцатисемилетний Ратников тогда был совершенно уверен, что честь можно измерить расстоянием между двумя пистолетами.

Вяземцев стрелял первым и промахнулся. Ратников поднял руку и выстрелил; Григорий отшатнулся и упал.

Архаров первым побежал к нему.

Кто-то закричал:

— Врача!

Потом появились люди — слишком быстро, как теперь понимал Ратников. Тогда он почти не обратил на них внимания: смотрел на Вяземцева, на кровь, на врача, опустившегося рядом, пока Архаров с кем-то спорил.

Один из чужих мужчин стоял немного в стороне.

Лица Ратников не помнил.

Одежды тоже.

Осталась только рука.

И небольшой металлический предмет.

На нём — две вертикальные черты, пересечённые тонкой горизонтальной линией.

Ратников посмотрел на жетон.

— Я видел похожий знак.

Корсаков перестал улыбаться.

— Когда?

— После дуэли с Вяземцевым.

— На чём?

— На металлической вещи в руке одного из людей, появившихся возле него после выстрела.

— Кто этот человек?

— Не помню.

— Был с Вяземцевым?

— Не знаю.

Бестужев указал на оборот жетона.

— Две точки тоже были?

— Их не помню.

— Тогда это мог быть другой знак.

— Мог. Но перечёркнутую двойку я видел.

Корсаков некоторое время молчал.

— Архаров был вашим секундантом.

— Да.

— Его убивают неподалёку от места той дуэли.

— Да.

— Перед смертью он пишет «РАТ».

Ратников ничего не ответил.

— И возле него находят знак, который вы уже видели в семьдесят втором.

— Похожий знак.

Бестужев спросил:

— Разве этого недостаточно?

— Для чего?

— Чтобы считать убийство связанным с вашей дуэлью.

Ратников посмотрел на него.

— Сегодня нам уже показали одну дуэль, которой не было. Покойника, которого здесь не было. Исчезновение, которого не было.

Он убрал жетон.

— Поэтому я пока скажу только одно: кто-то намеренно связал смерть Архарова с событиями семьдесят второго года.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Старая дуэль может быть причиной происходящего. А может быть направлением, в которое меня хотят заставить смотреть.

Корсаков спросил:

— С чего начнёте?

— С того, что можно проверить сегодня.

Ратников загнул палец.

— Мальчишка, доставивший письмо.

Второй.

— Человек, нанявший мальчишку.

Третий.

— Источник подробности о поднятом пистолете Беклемишева.

Потом коснулся кармана с жетоном.

— И тот, кто знает этот знак.

Бестужев спросил:

— У вас есть кто-нибудь?

— Фридрих Шульц.

— Оружейник?

— Да.

— Почему он?

— Потому что тридцать лет чинит оружие людям, которые предпочитают не объяснять, зачем оно им понадобилось.

— Он знает тайные общества?

— Если знает, сегодня постарается убедить нас в обратном.

Бестужев открыл дверцу.

— Он и ваши пистолеты чинил?

Ратников посмотрел на него.

— Артемий Николаевич, у вас удивительный талант задавать вопросы, способные повредить моей репутации.

Бестужев выдержал паузу.

— Я думал, она уже повреждена.

Корсаков кашлянул, скрывая улыбку.

Ратников посмотрел на молодого офицера внимательнее.

— Вы мне начинаете нравиться.

Они сели в карету.

Кучер тронул лошадей.

Было немногим больше часа пополудни. До мастерской Шульца можно было добраться ещё засветло.

Ратников оглянулся через стекло.

Старая дорога медленно исчезала за деревьями.

Всё случившееся ночью пока имело человеческое объяснение.

Письмо от мертвеца написал живой человек.

Покойного Беклемишева мог изобразить живой человек.

Исчезновение обеспечивали три доски под кустами.

Закрытую подробность старого поединка кто-то мог узнать и передать.

Даже три кровавые буквы ещё не доказывали, что Архаров пытался написать именно его фамилию.

Но перечёркнутая двойка появилась здесь не впервые.

Ратников видел её почти пятнадцать лет назад — после выстрела в Григория Вяземцева.

— К Шульцу? — спросил Корсаков.

— К Шульцу.

Карета набрала ход.

Вчера убили человека, который был секундантом Ратникова в его последнем поединке.

Возле тела оставили знак, уже появлявшийся тогда.

Этого было недостаточно для ответа.

Но достаточно для вопроса.

Почему кому-то понадобилась последняя дуэль Александра Ратникова?

ГЛАВА III. ОРУЖЕЙНИК

К мастерской Фридриха Шульца они добрались без четверти три.

Свет уже начинал убывать.

В конце ноября Петербург словно торопился избавиться от дня. Небо висело низко, снег на улицах давно потерял загородную белизну, а возле перекрёстков был перемешан с навозом, соломой и грязью. Ещё немного — и город окончательно перейдёт во власть фонарей, освещённых окон и ранних зимних сумерек.

Карета остановилась неподалёку от мастерской.

Ратников первым увидел знакомую вывеску.

На ней по-прежнему был изображён пистолет. Когда-то золотой, теперь он облупился и приобрёл цвет старой бронзы.

— Давно здесь не были? — спросил Корсаков.

— Лет семь.

— Почему перестали?

— Перестал стреляться.

Бестужев, выходивший следом, заметил:

— Одно из другого следует не всегда.

— В моём случае последовало.

Ратников толкнул дверь.

Над головой звякнул колокольчик.

Внутри пахло оружейным маслом, угольным дымом, железом и чем-то кислым. Вдоль стен висели стволы, замки, шомпола, охотничьи ружья. За стеклом лежали кремни, отвёртки, пулелейки и несколько дорогих пистолетов в открытых футлярах.

Из глубины мастерской доносился размеренный металлический стук.

— Закрыто! — крикнули оттуда.

— Вывеска утверждает обратное, — ответил Ратников.

Стук прекратился.

Через несколько секунд появился Фридрих Шульц.

За семь лет он изменился меньше собственной вывески.

Невысокий, плотный, с тяжёлыми плечами и седыми волосами, зачёсанными назад. На переносице сидели круглые очки. Кожаный передник был покрыт тёмными пятнами.

Шульц посмотрел на Ратникова, снял очки, протёр их краем передника и снова надел.

— Александр Сергеевич.

— Фридрих Карлович.

— Я слышал, вы больше не стреляете в людей.

— Люди иногда принимают разумные решения.

— Вы?

— Не увлекайтесь.

Шульц усмехнулся.

Потом заметил Корсакова и Бестужева.

Улыбка исчезла.

— Что случилось?

— Почему непременно случилось?

— Потому что вы семь лет не приходили, а теперь явились втроём.

— Может быть, соскучился.

— Вы никогда по мне не скучали.

— Вот видите, как хорошо вы меня знаете.

Шульц вытер руки.

— Если хотите купить пистолеты, у меня есть прекрасная пара.

— Не хочу.

— Починить?

— Тоже нет.

— Тогда действительно случилось.

Ратников достал бумажный свёрток.

Развернул и положил на прилавок медный жетон.

Шульц посмотрел.

Всего мгновение.

Но этого хватило.

Правая рука оружейника, лежавшая на краю прилавка, чуть сжалась.

Ратников увидел.

Шульц поднял глаза.

— Что это?

— Именно это я хотел спросить.

— Почему у меня?

— Вы работаете с металлом.

— Половина Петербурга работает с металлом.

— Но половина Петербурга не узнаёт эту вещь с первого взгляда.

Шульц нахмурился.

— А я узнал?

— Только что.

— С чего вы взяли?

— Вы перестали дышать.

— Глупости.

— Возможно. Тогда покажите ещё раз, как вы её не знаете.

Шульц посмотрел на Корсакова.

— Павел Андреевич, это официальный разговор?

— Пока мы только задаём вопросы.

— А я обязан отвечать?

Корсаков спокойно сказал:

— Пока я рассчитываю, что вы захотите.

— А если не захочу?

— Тогда придётся решать иначе.

Шульц недовольно дёрнул щекой.

— Очень удобное положение.

— Для нас — чрезвычайно, — сказал Ратников.

Он подтолкнул жетон пальцем.

— Что означает знак?

— Не знаю.

— Фридрих Карлович.

— Александр Сергеевич.

— Мы знакомы давно. Поэтому я дам вам возможность солгать ещё один раз. Потом начну обижаться.

— Вы пришли ко мне в мастерскую и разговариваете так, будто она ваша.

— Если бы была моя, я бы сменил вывеску.

Шульц посмотрел на Бестужева.

— А этот молодой человек зачем?

— Чтобы я вёл себя прилично.

Бестужев серьёзно кивнул.

— Пока получается.

Шульц снова посмотрел на жетон.

Молчание затянулось.

— Второй Счёт, — наконец сказал он.

Ратников не шевельнулся.

— Что?

— Так называли этих людей.

— Каких?

— Клиентов.

— Каких клиентов?

— Старых.

— Насколько старых?

Шульц раздражённо махнул рукой.

— Двадцать лет. Может быть, больше.

— Вы работаете на них двадцать лет?

— Я сказал, что знаю обозначение двадцать лет. Это не одно и то же.

— Уже лучше. Кто они?

— Люди, которым требовалось оружие.

— Обычно к оружейнику приходят именно такие.

— Тогда зачем спрашиваете?

Ратников взял жетон.

— Потому что обычные клиенты редко придумывают себе название.

— Это не название.

— Вы только что сказали: «Второй Счёт».

— Обозначение.

— Чего?

Шульц отвернулся.

Подошёл к рабочему столу и начал перекладывать инструменты, хотя ни один из них не мешал.

— Иногда заказчик не хотел оставлять фамилию.

— И вместо фамилии писал «Второй Счёт»?

— Иногда.

— Один человек?

— Разные.

— Вы их знали?

— Некоторых.

— Назовите.

Шульц резко повернулся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мастер, который называет клиентов, скоро остаётся без клиентов.

— А мастер, который скрывает сведения об убийстве, может остаться без мастерской.

Шульц медленно положил напильник.

— Об убийстве?

— Петра Николаевича Архарова.

На лице оружейника впервые появилось настоящее удивление.

— Архарова?

— Его убили прошлой ночью за Выборгской стороной.

— Я не знал.

Ратников наблюдал за ним.

Удивление выглядело настоящим, страх — тоже. Только страх появился раньше, ещё при виде жетона.

— Верю, — сказал Ратников.

Шульц подозрительно посмотрел на него.

— Вот так просто?

— Что именно?

— Верите.

— Что вы не знали об убийстве — да.

— А остальное?

— Остальное вы пока рассказываете плохо.

Шульц прошёл к окну.

За мутным стеклом двигались тёмные фигуры прохожих.

— Второй Счёт — старое обозначение группы клиентов. Ничего больше.

— Для чего им оружие?

— Для стрельбы.

— Вы сегодня особенно содержательны.

— Пистолеты. Футляры. Замки. Иногда переделка спуска. Иногда гравировка.

— Дуэльные пистолеты?

Шульц помедлил.

— Бывали.

— Часто?

— Я не считал.

— А они, судя по названию, считали.

Шульц не улыбнулся.

Ратников снова положил жетон перед ним.

— Вы такие делали?

— Нет. Но видел: их приносили вместе с заказами, как подтверждение, что заказ пришёл от определённых людей.

— От Второго Счёта?

Шульц помолчал, прежде чем ответить:

— Да.

— Значит, это не просто условная запись в вашей книге.

— Я этого не говорил.

— Не понадобилось.

Шульц отвернулся.

И опять посмотрел на узкую дверь за прилавком.

Ратников заметил это ещё раньше.

Теперь убедился.

— Что там?

— Задняя комната.

— Покажите.

Шульц сразу шагнул к двери.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это моя мастерская.

— Там книги заказов?

Шульц промолчал.

— Значит, книги.

— Александр Сергеевич, хватит.

— Пока только начинаю.

— Нет. В моих комнатах вы распоряжаться не будете.

Шульц посмотрел на Корсакова.

— Хотите искать — зовите квартального.

Корсаков хотел что-то сказать, но Ратников опередил:

— Хорошо.

Шульц явно не ожидал.

— Что?

— Позовём.

Ратников завернул жетон.

— Павел Андреевич?

Корсаков понял его взгляд.

— Артемий Николаевич, вы знаете, где здесь квартальный?

— Недалеко. Мы проезжали.

— Съездите.

Бестужев направился к выходу.

Шульц посмотрел на Ратникова.

— А вы?

— А мы тоже уйдём.

— Почему?

— Вы только что этого хотели.

— Я сказал...

— Я прекрасно слышал, что вы сказали.

Ратников надел перчатки.

Уже у двери остановился.

— Фридрих Карлович.

— Что ещё?

— Пока Артемий Николаевич ездит за квартальным, постарайтесь ничего не сжечь.

Шульц побледнел.

Совсем немного.

— Что?

— Бумага дорогая.

Ратников открыл дверь.

— И ваша печь дымит.

Они вышли.

На улице Корсаков спросил: