ВТОРАЯ ДУЭЛЬ

— Андрей Сергеевич Тучков.

Он помолчал.

— Здесь связь снова меняется.

По документам Тучкову было далеко за семьдесят.

Сомнений в личности почти не оставалось. Имя, отчество, прежняя служба, имение, родственники — всё совпадало.

Бестужев видел его накануне.

— Если бы меня попросили определить возраст, — сказал он, — я дал бы ему немного больше пятидесяти. Может быть, ошибся бы на несколько лет, но не на два десятка.

Ратников посмотрел на копию списка.

«Тучков — 22».

— Двадцать два, — произнёс Корсаков.

— Я умею читать.

— Разница между тем, сколько ему есть, и тем, сколько ему дают на вид...

— Не ровно двадцать два.

— Но достаточно близко, чтобы заметить.

Ратников отложил лист.

— Именно поэтому пока забудем об этом.

Бестужев удивился.

— Почему?

— Потому что красивые совпадения опаснее плохих. Они слишком быстро заставляют человека перестать думать.

Корсаков продолжил:

— У Тучкова тоже была дуэль. Давняя. Противник умер.

Ратников снова поднял глаза.

— От раны?

— По сохранившимся сведениям — да. Через некоторое время после поединка.

— Значит, уже трое непосредственно связаны с дуэлями, после которых противник умер: Сабуров, Тучков и я.

— Четвертый — Одоевский, если считать уже погибшего.

— Но его в нашем фрагменте нет.

— Верно.

Ратников прошёлся вдоль стола.

— Воронцов был секундантом Одоевского. Верещагин собирал сведения о старых дуэлях и сам бывал секундантом. Сабуров убил человека на дуэли. Тучков — тоже. Я стрелялся с Вяземцевым, после чего тот официально умер.

Бестужев оживился.

— Вот общее.

— Нет, — сказал Ратников.

— Почему?

— Потому что вы сейчас назвали три разных вида связи. Участник, секундант и человек, собирающий сведения. Если назвать всё это одним словом «дуэль», мы получим красивую картину, но ничего не объясним.

Корсаков задумчиво посмотрел на список.

— И всё же случайностью это уже не выглядит.

— Не выглядит.

Он снова взял папку Тучкова.

— Что произошло с ним после дуэли?

— Вот это установить сложнее. Несколько лет путешествовал, потом вернулся. Болел редко. Жил довольно замкнуто. Есть люди, которые утверждают, что он почти не изменился за последние двадцать лет.

— Люди любят преувеличивать.

— Конечно.

— А портреты?

— Ищем.

Корсаков помолчал, потом посмотрел на Ратникова.

— Александр Сергеевич, есть ещё одна вещь.

— По вашему лицу вижу, что мне она не понравится.

— Тучков выглядит заметно моложе своих лет.

— Мы это уже обсудили.

— Вы тоже.

Ратников не ответил.

Корсаков продолжил осторожнее:

— Я не говорю о двух или трёх годах. Люди, которые знали вас ещё в гвардии, отмечают, что за последние пятнадцать лет вы изменились меньше, чем следовало бы ожидать.

— Петербург полон завистников.

— Я совершенно серьёзно.

Ратников подошёл к окну.

Ему было пятьдесят два.

Чужие люди обычно давали около сорока.

Он никогда не придавал этому значения. Хорошее здоровье, привычка много двигаться, наследственность. Мужчина редко задаёт себе вопрос, почему выглядит моложе, если ответ ему нравится.

Но теперь на столе лежала фамилия Тучкова.

Рядом стояло число.

«22».

— Вы заметили? — спросил Корсаков.

— Заметил.

— И?

— Именно поэтому пока не хочу об этом говорить.

Бестужев посмотрел с одного на другого.

— Получается, Тучков и Александр Сергеевич отличаются от остальных?

— В одном отношении, — ответил Корсаков. — Но Сабуров выглядит на свои годы, Воронцов тоже. Верещагин, судя по описаниям, ничем особенным не выделяется. Значит, молодость не может быть общим признаком пятерых.

— Тогда что может?

Ратников вернулся к столу.

Перед ним лежали пять строк:

«Воронцов — С.»

«Сабуров — Д.»

«Верещагин — О.»

«Тучков — 22.»

«Ратников — Н. — последний».

Вчера он смотрел на них как на перечень людей, которым что-то собирались сделать.

Теперь эта мысль казалась слишком простой.

Воронцов уже был связан с дуэлью Одоевского.

Сабуров носил за собой смерть Лунина.

Верещагин собирал чужие дуэльные тайны.

У Тучкова после смертельного поединка обнаруживалось странное несоответствие возраста.

У самого Ратникова был Вяземцев — и пятнадцать лет, за которые время почему-то обошлось с ним слишком бережно.

— Мы задавали неправильный вопрос, — сказал он.

Корсаков поднял голову.

— Какой именно?

— Мы спрашивали, что собираются сделать с этими пятерыми. Возможно, надо спрашивать, что уже произошло с каждым из них.

Бестужев посмотрел на список.

— Тогда буквы...

— Могут обозначать не будущие действия, а состояние каждого дела.

— А двадцать два?

Ратников задержал взгляд на фамилии Тучкова.

— Вот это я особенно хочу узнать.

К вечеру он отправился в офицерский клуб.

Не потому, что надеялся найти там тайну Второго Счёта. Тайны редко сидели за карточным столом и громко требовали ещё вина.

Зато люди делали это постоянно.

В зале было жарко. Пахло табаком, воском, вином и мокрой шерстью шинелей. За одним столом играли в карты, за другим спорили о лошадях. Молодой корнет рассказывал историю о знакомом, вызвавшем человека за косой взгляд в театре.

С каждым пересказом история становилась красивее.

— И он действительно потребовал двадцать шагов?

— Разумеется.

— Я бы выбрал пятнадцать.

— Ты на пятнадцати в сарай не попадёшь.

За столом засмеялись.

Ратников сел в стороне и заказал вина.

Он слушал.

Молодые офицеры говорили о дуэлях так, как люди обычно говорят о войне, на которой ещё не были: красиво, просто, с обязательной честью и почти без крови.

Вскоре один из них узнал Ратникова.

Шёпот прошёл вдоль стола.

Через несколько минут к нему подошёл молодой поручик лет двадцати двух — красивый, уверенный и явно довольный тем, что жизнь наконец предоставила случай проявить характер.

— Александр Сергеевич Ратников? Поручик Долин. Я много слышал о ваших дуэлях.

— Я тоже много о них слышал. Некоторые, признаться, были гораздо интереснее тех, в которых я действительно участвовал.

Молодой человек улыбнулся.

— Говорят, вы никогда не отказывались от вызова.

— Значит, врут. Последние пятнадцать лет я занимаюсь этим с большим постоянством.

За соседним столом разговор стал тише.

Долин почувствовал внимание товарищей.

— Неужели знаменитый Ратников больше не стреляет? Боитесь?

Ратников отпил вина.

— Нет. Ленюсь.

Кто-то за спиной поручика засмеялся.

Тот покраснел.

— Я спрашивал серьёзно. Если человек вас оскорбит, вы просто уйдёте?

— Постараюсь пережить оскорбление. Если ударит — ударю в ответ. Но зачем после этого назначать встречу за городом, искать секундантов и вставать под пулю, я давно перестал понимать.

— Есть честь.

— Есть. Только она удивительно редко требует именно заряженного пистолета.

Долин нахмурился.

— Вам легко говорить. Вы уже приобрели свою славу.

— Возможно. Но если человек хочет меня убить, пусть пытается. Вставать ради его удобства в двадцати шагах я не обязан.

За столом окончательно притихли.

Поручик некоторое время смотрел на него, потом сказал уже без прежней задиристости:

— В нашем возрасте на это смотрят иначе.

— Именно поэтому в вашем возрасте чаще лежат в земле. А потом друзья объясняют, что всё произошло исключительно из-за чести.

Долин хотел возразить, но Ратников подвинул к нему свободный бокал.

— Садитесь. Спорить удобнее за столом, чем на снегу с пистолетами.

Поручик поколебался и сел.

Через несколько минут разговор вернулся к обычным вещам: картам, лошадям, полковым сплетням, женщинам. Кто-то снова заговорил о дуэлях, но уже без прежнего восторга.

Ратников слушал и думал о двадцати шагах.

Странная мера человеческой глупости.

Достаточно далеко, чтобы не видеть страх в глазах другого.

И достаточно близко, чтобы его убить.

К Елизавете он приехал поздно.

Она встретила его без удивления.

— Вы опять без приглашения. Ещё немного, и мне придётся считать это привычкой.

— Я надеялся на традицию. Она звучит солиднее.

— Для традиции требуется хотя бы иногда приходить вовремя.

На столе стоял чай.

Ратников сел напротив.

Елизавета посмотрела на него внимательнее.

— Что сегодня произошло?

— Молодой офицер почти вызвал меня на дуэль. Я отказался.

Она чуть подняла брови.

— Стареете.

— Надеюсь.

Елизавета улыбнулась.

— Неожиданное желание для мужчины, который всегда обращался со временем так, будто получил его в неограниченном количестве.

Ратников посмотрел на неё.

— Иногда человек начинает ценить то, чего слишком долго не замечал.

— Время?

— Возможно. А возможно, просто мне стало лень мёрзнуть на рассвете.

— Вот это больше похоже на вас.

Она налила ему чай.

Разговор ушёл в сторону от убийств и мертвецов. Елизавета рассказала о новой пьесе, которую все хвалили, хотя никто из её знакомых не мог толком объяснить почему. Потом пожаловалась на цену дров и на соседку, уже третий раз увольнявшую одну и ту же горничную, а через неделю принимавшую её обратно.

Ратников поймал себя на том, что не хочет уходить.

Открытие оказалось неожиданно неприятным.

Пока человеку всё равно, где находиться завтра, смерть остаётся отвлечённым понятием.

Но стоит появиться месту, куда хочется вернуться, — и завтрашний день внезапно приобретает цену.

Он поднялся.

— Уже поздно. Даже я начинаю это понимать.

— Если действительно стареете, попробуйте как-нибудь прийти днём.

— Не требуйте слишком многого сразу.

— Тогда меняйте привычки постепенно.

На улице Ратников ещё улыбался.

Улыбка исчезла возле собственного дома.

Степан ждал его в передней.

— Александр Сергеевич, за вами присылали от Сабурова. Его человек сказал, что дело срочное и ждать до утра нельзя.

Ратников остановился.

— Больше ничего не передал?

— Только просил приехать немедленно. Судя по лицу, у них опять что-то случилось.

Ратников снова натянул перчатки.

— Велите подать сани. Похоже, сегодня всем не терпится лишить меня сна.

Сабуров ждал его в том же кабинете.

Следы недавней борьбы уже убрали. Пятно крови со ступени отмыли. Только царапина на щеке хозяина напоминала о человеке в гриме.

На столе лежал новый лист.

— Нашли после вашего отъезда, — сказал Сабуров. — Кто-то бросил его во двор через ворота. Слуга никого не видел.

— И вы решили, что на этот раз лучше позвать меня прежде, чем стрелять.

— После сегодняшнего представления я решил временно пользоваться чужим здравым смыслом.

— Очень опасная привычка. Показывайте.

Сабуров протянул письмо.

«Игнатий.

Я просил вас не подходить первым.

Вы всё-таки подошли.

Двенадцать лет достаточно.

Завтра вечером. Старый павильон за заставой.

Если хотите закончить наш разговор — приезжайте один.

Пётр Лунин».

Ратников прочитал письмо ещё раз.

— Почерк похож?

— Да. Но после первого письма я уже не доверяю собственным глазам. Меня беспокоит не почерк.

— Фраза о том, что вы подошли первым?

Сабуров кивнул.

— Перед дуэлью мы с Луниным приехали немного раньше остальных. Секунданты отошли выбирать место. Мы остались вдвоём, и тогда он сказал: «Если промахнусь, не подходите ко мне первым».

— Вы спросили почему?

— Конечно. Он ответил, что не хочет видеть моего лица, если всё кончится плохо. Мы когда-то были друзьями, Александр Сергеевич. Очень близкими. До того как сумели сделать всё, чтобы перестать ими быть.

Ратников положил письмо на стол.

— После выстрела Лунин упал, и вы всё-таки подошли.

— Да. Он был жив, но уже ничего не сказал. Потом подбежали секунданты.

— Насколько далеко они находились во время вашего разговора?

— Достаточно далеко. Я видел их у деревьев. Они не могли слышать. Слуги и кучера оставались у дороги.

Ратников некоторое время молчал.

— За двенадцать лет вы могли рассказать эту историю кому-нибудь и забыть сам разговор.

Сабуров покачал головой.

— Именно эту — нет. Я слишком часто вспоминал его просьбу и слишком долго пытался понять, почему Лунин не хотел, чтобы первым к нему подошёл именно я. Жене не говорил, друзьям тоже.

— Подумайте ещё раз. Мне сейчас важнее неприятная правда, чем красивая невозможность.

— Я уже подумал. Поэтому и послал за вами.

Ратников подошёл к окну.

Первый случай был понятен.

Почерк можно скопировать.

Чужое лицо — изменить.

Фразу, произнесённую при секундантах, — узнать.

Страх сделает остальное.

Но теперь перед ним лежала другая подробность.

— Письмо всё равно написал живой человек, — сказал он. — Значит, и эти слова он откуда-то узнал. Возможно, источник существует, просто мы его пока не видим.

— Верещагин? — неожиданно спросил Сабуров.

Ратников медленно повернулся.

— Почему вы назвали именно его?

Сабуров понял, что сказал лишнее.

— Вы сами упоминали список.

— Я упоминал букву возле вашей фамилии. Верещагина — нет.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Игнатий Павлович, откуда вы знаете, что Верещагин стоит на том же листе?

Сабуров отвернулся к окну.

— Потому что много лет назад он приходил ко мне и расспрашивал о Лунине.

Ратников не пошевелился.

— Когда?

— Давно. Я не придал этому значения. Он сказал, что собирает сведения о старых поединках.

— Вы рассказали ему о просьбе Лунина?

— Нет.

— Уверены?

Сабуров повернулся.

— Теперь уже не уверен ни в чём. Но эту фразу, насколько помню, не рассказывал.

Ратников снова посмотрел на письмо.

Вот теперь пять фамилий приблизились друг к другу ещё на один шаг.

Верещагин не просто собирал сведения о чужих дуэлях.

Он приходил именно к одному из людей, записанных рядом с ним.

— Завтра вы никуда не поедете, — сказал Ратников.

— Вы хотите увидеть, кто будет ждать в павильоне, не меньше моего.

— Именно поэтому вместо вас поеду я.

— Письмо адресовано мне.

— А любопытство — мне. Посмотрим, кто из нас настойчивее.

Сабуров усмехнулся.

— Теперь понимаю, почему вас многие не любят.

— Я много лет работал над этим.

Ратников забрал письмо и направился к двери.

У порога остановился.

— Игнатий Павлович, последний вопрос. Когда Верещагин приходил к вам, он уже знал имя Лунина?

— Да.

— И знал, что Лунин умер после дуэли?

— Да.

— Откуда?

Сабуров медленно покачал головой.

— Не сказал.

Ратников вышел на лестницу.

Утром он доказал, что мертвеца можно сыграть.

Днём выяснил, что Верещагин собирал старые дуэльные тайны.

А вечером узнал, что много лет назад Верещагин приходил именно к Сабурову и расспрашивал о мёртвом Лунине.

Рациональное объяснение стало ближе.

И всё же одна деталь не укладывалась.

Сабуров утверждал, что никому не рассказывал последнюю фразу Лунина.

Если он говорил правду, кто-то знал то, чего не должен был знать.

Ратников сунул письмо в карман.

Теперь из пяти фамилий его больше всего интересовала третья.

Верещагин.

ГЛАВА VII. ВЫСТРЕЛ ИЗ ПУСТОТЫ

«Фокус перестаёт быть фокусом, когда зрителю позволяют заглянуть за занавес».

Утром Сабуров встретил Ратникова словами:

— Я всё-таки поеду.

— Знаю.

Сабуров нахмурился.

— Вчера вы говорили другое.

— Вчера я надеялся, что вы послушаетесь. Ночью понял, что надежда была чрезмерной.

— И поэтому решили уступить?

— Нет. Решил использовать ваш недостаток благоразумия.

Корсаков, стоявший у окна, усмехнулся.

Сабуров перевёл взгляд на него.

— Вы тоже здесь?

— Александр Сергеевич сообщил, что сегодня вы собираетесь сделать глупость. Я решил посмотреть, насколько большую.

— Очень трогательная забота.

Ратников положил на стол второе письмо Лунина.

— Вы поедете в павильон. Один — насколько это будет видно человеку, который вас ждёт. Мы с Павлом Андреевичем окажемся рядом.

— В письме велено приехать одному.

— Поэтому Бестужев останется у дороги. Мы подойдём раньше и спрячемся. Если заметим засаду, никакой встречи не будет.

Сабуров помолчал.

— А если там действительно Лунин?

— Тогда я первым принесу вам извинения и немедленно займусь пересмотром своих взглядов на смерть.

— Вы умеете шутить обо всём?

— Нет. Только о том, чего бояться пока рано.

Сабуров взял письмо.

— Что с Верещагиным?

— Его разыскивают. После того, что вы рассказали вчера, он стал гораздо интереснее.

— Он знал о Лунине.

— Он знал имя, обстоятельства дуэли и приходил к вам расспрашивать о прошлом. Этого достаточно, чтобы поговорить с ним, но недостаточно, чтобы объявить его организатором.

— Вы считаете, он мог передавать кому-то сведения?

— Считаю, что мог. Но между «мог» и «делал» обычно помещается большая часть хорошего расследования.

Сабуров усмехнулся.

— Иногда вы бываете удивительно осторожны.

— Только когда окружающие очень хотят, чтобы я поторопился.

Старый павильон стоял за заставой, в стороне от дороги.

Когда-то здесь находилось небольшое загородное имение. От главного дома остался занесённый снегом фундамент. Павильон уцелел лучше: каменный низ, деревянный верх, несколько узких окон и крыша, просевшая с одного края.

Позади тянулся заброшенный сад. Дальше, почти скрытая кустарником и снегом, проходила старая каменная стена. За ней когда-то шла хозяйственная дорога к службам имения.

Место подходило для тайной дуэли настолько хорошо, что Ратников сразу ему не поверил.

Они приехали заранее.

Бестужев остался у дороги с санями и двумя людьми Корсакова. Сам Корсаков обошёл павильон справа, Ратников — слева.

Свежий снег облегчал дело.

Человек, приблизившийся к самому зданию недавно, должен был оставить следы.

Возле главного входа виднелась старая дорожка, уже присыпанная порошей. У задней стены — ничего нового.

Ратников прошёл к небольшой пристройке.

Дверь перекосило. Внутри лежали гнилые доски, остатки садовых инструментов и обвалившаяся штукатурка.

Никого.

Корсаков вернулся с другой стороны.

— Возле здания свежих следов нет.

— Мне это не нравится.

— Вам не нравится, когда преступник оставляет следы, и не нравится, когда не оставляет.

— Именно поэтому с преступниками трудно работать.

Корсаков посмотрел в сторону старой садовой стены.

— Проверим дальше?

Ратников прикинул расстояние.

Стена находилась достаточно далеко. Между ней и павильоном лежал открытый заснеженный участок старого сада.

— Если стрелять собираются оттуда, Сабурову придётся очень постараться, чтобы попасть под пулю. Проверим позже. Сейчас важнее всё, откуда можно достать его обычным выстрелом.

Это решение впоследствии Ратников запомнил.

Они вошли внутрь.

Главная комната была почти пустой. У стены стоял сломанный стол, в углу валялась скамья. В одном окне не хватало части рамы, и ветер понемногу заносил снег на пол.

На противоположной стене темнела неглубокая деревянная ниша.

Ратников осмотрел комнату.

— Если Сабурова хотят убить, здесь слишком много удобных мест.

— Обнадёживающее замечание.

— Я стараюсь.

Корсаков проверил соседнее помещение.

— Чисто.

— Значит, ждём.

Они выбрали места.

Корсаков спрятался в соседней комнате, откуда через щель в повреждённой перегородке видел почти весь зал.

Ратников вышел наружу и устроился за остатками каменной стены сбоку от павильона. Оттуда просматривались вход и часть бокового окна, но сам он оставался скрыт от человека, который мог наблюдать из старого сада.

Сумерки быстро сгущались.

Мороз усиливался.

Ратников стоял неподвижно и думал о том, что в молодости ожидание дуэли казалось ему почти приятным.

Не сама опасность.

Минута перед ней.

Мир становился простым. Исчезали долги, обязательства, обещания, скучные разговоры и люди, которых следовало терпеть. Оставались только расстояние, пистолет и другой человек.

В этом, вероятно, заключалась одна из причин, почему дуэли так нравились молодым.

Они превращали сложную жизнь в простую задачу.

Теперь Ратникову такая простота казалась подозрительной.

Вдали показались сани.

Сабуров приехал один.

По крайней мере, именно это должен был увидеть тот, кто за ним наблюдал.

Он отпустил кучера у дороги и пошёл к павильону пешком.

Ратников следил за рощей.

Ни движения.

Сабуров вошёл.

Прошла минута.

Потом другая.

Ничего.

Ратников уже начал думать, что встреча сорвалась, когда из павильона донёсся голос.

Тихий.

Мужской.

Слов сначала было не разобрать.

Ратников напрягся.

Дверь оставалась перед глазами.

Никто не входил.

Голос прозвучал снова.

— Игнатий.

Сабуров ответил:

— Я здесь.

— Вы всё-таки приехали.

Голос звучал странно.

Не из соседней комнаты.

Не с улицы.

Казалось, он возникал где-то внутри самого павильона.

Ратников приблизился к стене.

— Покажитесь, — потребовал Сабуров.

— Вы хотели закончить наш разговор.

— Именно поэтому я приехал. Но разговаривать со стеной не намерен.

После короткой паузы голос ответил:

— В первый раз вам тоже мешало моё лицо.

Сабуров повернул голову, пытаясь определить направление.

Не смог.

Ратников тоже.

Голос словно не имел определённого источника.

— Если вы Лунин, покажитесь.

— Встаньте у окна.

Ратников насторожился.

Не слова.

Место.

Сабурова заставляли занять определённую точку.

Он двинулся к двери.

Внутри Сабуров сказал:

— Я не собираюсь выполнять приказ человека, который боится выйти из темноты.

— Вы выполнили гораздо худший приказ двенадцать лет назад.

— Тогда хотя бы видел, в кого стреляю.

— Сегодня это не обязательно.

Ратников вошёл в переднюю часть павильона.

Корсаков уже показался в дверях соседней комнаты.

Сабуров заметил обоих, но ничем себя не выдал.

— Встаньте у окна, Игнатий.

Сабуров медленно сделал несколько шагов.

— Так?

— Ещё немного вправо.

Ратников остановился.