Девица на печи

Клятва

Маму переводят.

Китежград в осаде, и голод там в точности такой же, как в нашем Ленинграде. Полчища немцев все ближе к Златограду, так в Тридесятом Москва называется. Маму переводят в полевой госпиталь при авиации, а я… Была бы я лекаркой, она бы меня с собой взяла, но я изучаю печки, поэтому должна остаться. И вот у нас остается несколько часов, все слезы уже выплаканы, да и я понимаю, что такое «надо» на войне.

— Я знаю, что ты не выдержишь, — мама обнимает меня, гладя по голове. — Постарайся поберечься. Я не знаю, как у тебя получится, но…

— Разве что в колонну пробраться, — вздыхаю в ответ, наслаждаясь маминой лаской. — Но найдут же… Скажи, а то, что меня на танки… в смысле, на печки учиться отправили — это проверка была?

— Сотнику интересно стало, — кивает она. — К тому же ты много хорошего предложила — и защиту с воздуха, и раскраску, так что окупилось, можно сказать. Официально тебя взять не могут, но печки в пути, бывает, отстают…

— Ага-а-а… — тут до меня доходит, что она сказать хочет. — И ты не против того, что я… Ну там же убить могут.

— Везде могут, — мама вздыхает, прижав меня к себе. — А ты воинского рода, и клятву уже успела дать неизвестно как. А раз вышло у тебя, то, выходит, приняла ее наша земля. Сама суть Руси приняла твою клятву, и даже Кощей не сможет этому противиться, понимаешь?

— Вот как… — я удивляюсь, потому что таких подробностей не знала. Думала, клятва — как присяга, а тут, оказывается, еще не у всякого принять могут.

— Ты все равно сунешься, — продолжает она свои объяснения. — Лучше, чтобы при этом одной ты не была.

— Ты волшебная… — тихонько говорю я, закрывая глаза, чтобы запомнить ощущение маминых рук.

— А это подарок тебе от сотника, — она мне протягивает две маленькие стилизованные печки. — И Алеше звание выровняли, так что если что, о многом это говорить будет.

Я теперь, выходит, в звании «младший печкарь». Устав женщин в армии изначально не предусматривал, а когда Кощей равные права установил, то названия решили не менять. А раз воинское звание уже дали, то секрет Полишинеля, получается. Все всё знают, но формально не говорят, подозревая, что на войну я сбегу. По уставу… Как только мою клятву приняли, просто так выгнать уже не могут. А приняла ее высшая инстанция, так что…

Мама уезжает на фронт. Как бы он ни назывался здесь, только я использую привычные мне названия, вот и выходит, что на фронт она уезжает, а я в тылу остаюсь. Врачи всегда были не вооружены, значит, она совсем там беззащитной будет и все во мне протестует против этого. Алеша, на самом деле, тоже стремится туда, иначе бы он обучение совсем иначе построил бы. Значит…

— Завтра печкари отправятся в бой, — рассказывает мне мама, откуда-то карту достав. От Галича до Златограда не так далеко, оказывается. — Вы останетесь почти одни, и проверить вас будет некому. Сотник просил меня поговорить с тобой, чтобы ты осталась тут, но я знаю свою дочь.

— Благодарю тебя, мама, — отвечаю я, понимая все недосказанное.

— Береги себя, — вздыхает она, в окно взглянув.

А там идет на посадку летучий корабль. Утыканный пушками-огнебоями, он выглядит действительно парусным кораблем, только каким именно — я не скажу, не разбираюсь в них просто. Этот самый корабль, который я уже без удивления воспринимаю, потому что насмотрелась, заберет у меня маму. И хоть знаю я, что приказ такой, что война идет, а чувствую подступающие слезы.

Мама, на меня с подозрением поглядев, достает откуда-то сверху бутылочку небольшую, из которой в чашку отливает, а затем лишь разбавляет водой из ковша и мне спаивает. Слезы отступают, и спокойнее я себя ощущаю. Я знаю — прощаться надо, и еще — надо в руках себя удержать, иначе маме очень тяжело будет, а зачем нужно, чтобы она грустила?

— Будем прощаться, — вздыхает она, меня крепко обняв. — Береги себя, Аленушка.

— И ты, мамочка, — тихо произношу я, вцепившись в нее.

Очень трудным оказывается отпустить маму. Бесконечно тяжело, ведь я помню, как уходил папа в тот, последний раз. Страшно мне потерять ее, ведь только же что обрела, но я делаю над собой усилие, потому что так надо. Делаю усилие и двигаюсь с ней к выходу, уговаривая себя отпустить. А мама сама все понимает, она гладит меня, напоминает о вестниках, о том, как ими пользоваться, просит не забывать отправлять, чем отвлекает меня от подступившей снова истерики.

— Встретимся после войны, — вздыхает мама, отправляясь к трапу, а я смотрю.

Я просто гляжу ей вслед, держа себя в руках из последних сил. Ненадолго помогло снадобье, я уже опять плакать готова. Вот она скрывается внутри, взлетает летучий корабль, и я понимаю, что одна осталась. Выходит, совсем одна я осталась, и потому надо себя в руки брать. Карту мама мне оставила, потому у меня занятие будет.

Я захожу в дом, сажусь у самого входа и отпускаю себя. Мне действительно поплакать надо, очень даже. Хорошо, что никто не видит, кроме домового, но при нем можно. Вот этим я и занимаюсь — тем, что плачу, потому что боюсь повторения истории. Очень даже, потому и плачу почти без остановки. А вот домовой никак себя не проявляет, будто нет его.

— Вот также папа уходил… — проплакиваю я. — А потом только ящик вернулся, и все. Даже не увидела его на прощанье…

— Несмеяна будет жить, — твердо, как мне кажется, произносит Тихон Потапыч. — А тебе надо с силами собраться и сделать то, что собиралась.

Он будто точно знает, что я задумала. И я иду снова к карте, на которой отмечен путь войска… хм… дивизии печной, насколько я понимаю, просто по количеству. Мне нужно подумать, как пройти так, чтобы уже в бою себя показать, и вариантов прогнать не было уже. А разведки, между прочим, нет у нас, и где сейчас враг — вообще неведомо. Значит, надо прикинуть разные варианты. Щит на печку установили, так что «хоть как» мы уже прикрыты, а вот все остальное…

Как папа говорил, бой покажет. Все же, учитывая, насколько уверенной была мама, она сделала все, чтобы я не попала в неприятности. Но в том, что на войну сбегу, она уверена. Не скажу, что не думала об этом, но… Хорошо, очень думала, потому что невозможно в стороне стоять, когда за Родину в бой идут, не то у меня воспитание. Только надо будет едой озаботиться, и водой еще, ведь кто знает. Как правильно заряжать обереги, мне показывали, как работать своей силой тоже. Вот была бы я ведуньей, во сто крат проще было бы, но чего нет, того нет.

* * *

А вот заместителя по политической части называют просто «старшиной». И он сейчас меня в сторону уводит, пока печкари готовятся к походу. Алеша грустно у нашей печки сидит, но меня уводит старшина. Почему-то не нас обоих, при этом он что-то совершенно точно понимает. Видимо, считает меня старшей, или тут есть какая-то тайна, о которой я скоро узна́ю.

— Ты воинского рода, Алена, — спокойно произносит старшина. — И дала клятву. По правилам, сотник тебя не может к нам взять, но ты не останешься, и все мы это понимаем. Посмотри сюда…

Он достает карту, начиная мне показывать, когда именно я могу присоединиться, и объясняет, что говорить нужно, если остановят. Таких подробностей я не знала, а остальное он понял очень даже хорошо. Это теперь моя земля, на которую враг пришел, а я дочь своего отца, погибшего за Родину. Но не спросить об Алеше я не могу, ведь не просто так именно со мной разговор ведут?

— Алеша сам не умеет пока решать, — вздыхает старшина. — Пережали воспитатели, вот и действует он лишь по уставу. А вот ты…

Я знаю, что он в виду имеет. Мой напарник спрятался от мира за стенку устава и действует в точности, как записано, а я так не смогу, и старшина понимает это. Во-первых, у меня знаний много, а во-вторых, мы против правил будем, если рванем на фронт. То есть по сути я угоню печку, что для Алеши вообще немыслимо. Потому и говорят со мной, чтобы я в правильном направлении ее угнала, а не погибла зазря. Вот как-то так я понимаю мне сказанное, ну а затем уже и сотник зовет нас обоих.

— Вы остаетесь здесь, охранять, — сообщает он, на что я стараюсь не реагировать, а вот Алеша вытягивается и сообщает, что он всеми силами защитит неизвестно от кого избы и голое поле.

Интересно, сотник сам верит в то, что говорит? Или просто по необходимости? Мне кажется, что он все понимает, но просто не может меня поощрить на нарушение устава, так-то он не дурак. Откуда мне знать, как правильно должно быть? Я же танки раньше не угоняла, а печка от него отличается несильно. Дым у нее, кстати, есть, и дрова тоже, за чем следить необходимо. Для маскировки он используется, что и логично, по-моему, а я опять отвлеклась.

Уходят печки, выстраиваются по двое и ровными рядами уезжают в сторону Златограда, к которому подходит уже враг. На Руси немцами всех иностранцев зовут, но для меня это название конкретику имеет, как и для каждого, кто в покинутом мире жил. Совершенно конкретные это для меня фрицы. Наверное, воспитание сказывается, потому что ненавистью захлестывает просто.

Алеша смотрит на меня спокойно, и вот в этот момент я стихи вспоминаю. Те самые, в сорок втором написанные стихи, которые папа наизусть знал, ну и я… тоже. Папа меня же многому учил, и во всем я старалась на него походить. И вот сейчас я смотрю в глаза Алеше, еще не понимающему, что все изменилось. У него родные погибли все, вот и спрятался он, а психологов здесь нет. Значит, к месту будут они, эти стихи.

— Если дорог тебе твой дом… — я негромко начинаю, будто в раздумьях, а у Алеши интерес в глазах появляется и прислушивается он еще.

А я читаю стихи, представляя себе, что это о нынешних немцах писано, что они маме угрожают, и всем нам сразу. И меня хотят, прямо как в стихах. И зверею я, голос поднимая. Ненависть в голосе моем, и знаю я это. Ярость в нем, потому что требую я сейчас от Алеши убить немцев, всех до одного убить, потому что не имеют они права жить. И слова меняю, ведь не знает он, что такое «винтовка».

— За чужой спиной не сидят, — убеждаю я Алешу. — И мечом чужим не мстят.

И вот тут его взгляд меняется. Я будто заражаю его своей ненавистью, оживает он. А вслед за Симоновым идет и Берггольц, только заменяю я Ленинград на Китежград и вот уже совсем другой Алеша передо мной стоит. Он оглядывается вокруг, но дождавшись, когда я закончу, свой взгляд в мои глаза вонзает. Иначе совсем он смотрит, ведь мужчина передо мной. Настоящий.

— Ты хочешь в бой, — уверенно произносит он. — Я с тобой.

— Нужно собрать еды, запастись оберегами и огнебойным припасом еще, — выкладываю я ему свой план. — А затем лесами пройти к Златограду, но не вылезать сразу, а что-то придумать, чтобы бой со всеми принять, тогда не прогонят нас.

— Все уже выяснила, — улыбается Алеша, приняв уже решение. — Самовольное оставление получается?

— Не-а, — я головой мотаю. — Клятву Русь приняла, значит, повинны мы защитить землю нашу.

— Не положено вроде, — очень неуверенно произносит он.

— Клятва, Алеша, — качаю я головой и вот тут до него что-то доходит.

— Тогда… завтра? — интересуется Алеша, что-то прикидывая.

— На ранней зорьке, — киваю в ответ.

И вот тут мы разбегаемся. Мне нужно уговорить домового на припасы, и одежды с собой взять не забыть, и много еще, ведь хоть одета я в мужское, но девочка все же. Алеше тоже собраться надо, ведь будто ждал он моих слов. Наши поэты, конечно, великие люди, но если бы он не думал о побеге, вряд ли бы вышло что. Значит, просто повезло мне. Алеша-то хороший, просто приоритеты у него не всегда правильные, а сейчас все изменится.

Я добегаю до терема, раздумывая о том, как уговаривать буду, ну и еще — что взять с собой надо. Одежку мне мама купила, но она на выход, а мне нужно по лесам. Значит, камуфляж мой обязательно, только надо на него приспособить петлицы с печками, потом еще белье, понятно, почему, ну и так далее. Сейчас буду жалобно разговаривать и делать бровки домиком, что у меня никогда не получалось.

— Решилась все же, — не позволяя мне что-то сказать, произносит Тихон Потапыч. — Тогда садись вечерять. Матушка твоя, Несмеяна, распорядилась приготовить ядь3[3]тебе с собой да одежу еще, по воинскому уставу.

— Ой… Благодарствую! — радостно отвечаю я, отлично понимая: мама позаботилась обо всем.

Обычно, когда сбегают куда-то, делают все второпях да втайне. А тут все знают, помогают изо всех сил, но все равно решение за мной оставляют. И ведь понимала мама, что там могут убить, еще как, при этом не старалась отговорить, а взрослой меня посчитала, способной на самостоятельные решения. Вот именно поэтому у меня есть время еще раз подумать. Готова ли я к этому?

Ну хорошо, допустим, струшу я сейчас. Отсижусь в тереме крепком, с нормальным питанием и без всяких хлопот, а мама тем временем будет жизнью рисковать. Вот как я себя буду чувствовать? Как я буду смотреть людям в глаза, а ведь мне здесь жить? Вот и выходит, что не смогу я струсить.

Так что правильно все.

Угнать печку

Открыв глаза, понимаю я, что зорька действительно ранняя — едва рассвет брезжит. Значит, Тихон Потапыч разбудил меня, когда попросила. Что мне снилось, я помню — папа. Совсем как в тот последний раз он выглядел, только мы не дома гуляли, а по лесу. Обычный такой лес средней полосы, и вот там папа сказал мне, что делаю я все правильно и он мной гордится, отчего я на мокрой подушке и проснулась. Зато теперь сомнений никаких нет.

— Доброй утро, Тихон Потапыч, — сладко потянувшись, произношу я.

— Здрава будь, печкарь младшая, — по уставу воинскому приветствует меня домовой. — Помог тебе сон, девица красная?

— Очень, — вздыхаю в ответ. — Не знаю, что это за сон был, но папу увидеть — дорогой подарок.

— Оно и видно, что не знаешь, — ворчит Тихон Потапыч. — Мокошь перед сном о совете спрашивала? Вот ответ тебе.

Ой, точно же. Рассказывал же он мне о такой традиции — можно судьбу спросить перед важным событием, и иногда получить ответ. Папа во сне — это ого-го какой ответ, потому что не было в моей жизни никого дороже его. Только ставшая мамой Несмеяна, царевна бывшая, она теперь мне очень важна, и ее могут убить. А я же умею… Ну, теоретически, но моих знаний хватит. Основные противники у нас пешие да летающие, еще големы всякие, которых и на таран можно, если не каменные, танков у немцев нет — другая культура, другие сказки.

Все же кажется мне, что больше всего упор на сказочные персонажи в этой войне, учитывая еще, что Кощей по какой-то причине не смог просто взять к когтю врагов. Ну и наступление их не очень нормальным мнится мне. Значит, могут воздействовать как-то иначе еще, страх нагоняя. Мне бояться нечего — убьют так убьют, хоть и воспринимаю я это больше как игру. Себе-то врать я не способна.

— Поела? — интересуется домовой, как будто сам не видит. — Сидор с едой отдельно лежит, а с одежей рядом.

— Благодарствую за все, — отвечаю я, поднявшись из-за стола. А потом поклон отвешиваю еще, рукой пола коснувшись. — Прости, если что не так.

— Доброго боя, воин, — произносит Тихон Потапыч, а за окном уже и пыхтящие звуки раздаются — Алеша на печке приехал.

— Ну, пора, — вздыхаю я, прихватив оба мешка.

На печке я ездила, управлять ею умею. Нам пострелять даже дали, поэтому и разбираюсь, конечно. Выхожу на крыльцо, с трудом мешки уволакивая, а Алеша мне навстречу бросается — помогать. Тихо попыхивает печка, дымовую подушку вокруг себя создав, одна пушка смотрит вперед из-за щита, а вторая — калибром поменьше — назад и в небо. Оглянувшись на ставший домом терем, поддаюсь внутреннему желанию, поклонившись ему, а затем уже надеваю шлем, поданный Алешей.

Одежда на мне камуфляжная, потому как многое в ней предусмотрено, особенно то, что девица внутри будет, то есть нигде ничего не натрет. В местной форме уже тоже, но мне так просто удобнее, и карманов больше, куда я складываю разные нужности — обереги, кусок хлеба… Забираюсь внутрь, удобно устроившись на месте водителя, карту на положенное место укладываю и прижимаю ее специальным образом. На ней сразу же загорается огонек — показывает, где мы. Да, даже навигатор, можно сказать, есть.

— Здрав будь, Алеша, — улыбаюсь я. — Я вперед, ты назад, потом меняемся?

— Здрава будь, Алена, — отвечает он, уже более решительным выглядя. — Добро.

Он перелезает за пушку, что от атаки с воздуха нас прикрывать должна, я же трогаю обереги движения. Указники, как здесь приборы называются, оживают, и печка, громко пыхнув, отправляется проложенным маршрутом к Златограду, куда вчера печки нашей тысячи ушли. Тысячей дивизия зовется, полутысячей полк, а батальон или рота сотней, зависит от рода войск. В нашем случае сотня — это батальон, а рота — полусотня, у пехоты же все немного иначе.

— Движемся ко Златограду, — извещаю я Алешу, а сама двигаю вперед ладовник, что будто джойстик, управляющий движением.

Печка начинает громче пыхтеть, и мы набираем скорость, а я запеваю «Вставай, страна огромная», заменяя фашистов на немцев. И кажется — будто вторит мне лес вокруг. Все же очень сильные и песни, и стихи у нас придумали в Великую Отечественную, раньше-то они мне были привычны, а вот сейчас я будто чувствую их совсем иначе…

Изображая из себя маленький паровозик, пыхтит печка по дороге. Встречных нет никого, что я считаю добрым знаком, а по карте ползет светящаяся точка, указующая путь. Вот, например, в печке это возможно, а в небе нет и почему так, я не знаю. Просто как факт мне рассказали, и все. После войны, если жива буду, надо будет поинтересоваться. А мимо пролетают отдельные дома, деревеньки за отворотами, да и все. Из одного леса ныряем в другой, а тут уже, кроме обычных дорог, имеются и тропки лешачьи, которыми пользоваться осторожно надо. Вот как сейчас…

— Здрав будь, хозяин леса, — кланяюсь я, из печки не вылезая. — Дозволь тропою тайной путь сократить, к Златограду поспешая.

— Иди, воин, — отвечает будто сам лес, и появляется передо мной неучтенная тропинка, куда я очень осторожно вмещаю печку.

Вот так бац — и треть пути. Но пора и отдохнуть, потому как Алеша того и гляди уснет, а еще мужика кормить надо вовремя. Алеша, правда, на мужика еще не тянет, но другого у меня нет, так что нужно его кормить просто обязательно. Вот поэтому, едва мы выезжаем в обычный лес, я останавливаю печку. Сначала надо потянуться — пятый час едем — а потом уже и питание.

— Алеша! — зову я его, не оборачиваясь. — Давай поедим, ну и ноги разомнем.

— А? Что? — слышу я сонный голос, понимая, что уснул мой «мужик».

Следующая моя фраза очень плохо переводится на любой язык, потому что ко второму командному языку относится4[4]. В течении минут трех я рассказываю ему, как он неправ, потому что так делать плохо. На самом деле очень плохо — я же уверена была, что сзади прикрывает, а тут оказывается, что нет. Мало ли что по своей земле идем — случаи разные бывают, а летающие птицы вообще ни от чего не зависят. Но сейчас я, достав наши припасы, принимаюсь бутерброды делать, потому как рассиживаться не время.

— Поедим быстро, — объясняю ему. — Чтобы до темноты хоть поблизости от наших оказаться.

— Тоже верно, — кивает Алеша, о чем-то задумавшись. — А где мы?

— У деревни Васьки, — сообщаю я, взглянув на карту.

— Да, спать больше нельзя, могут достать, — задумчиво отвечает он, и вот тут меня озаряет.

Он же знает, как далеко враг может забраться! Вот и посчитал, что пока поспать может, но ругать все равно еще буду, потому как предупреждать надо. И объясню еще, почему он очень плохо поступил, пока он мою речь пытается на понятный язык себе перевести. А то так уснет, когда не надо, а я буду думать, что в безопасности нахожусь и там наша история закончится. А кому это надо?

* * *

Оказывается, печка все же печка. То есть горячую еду в ней готовить можно, и тут мне Алеша очень помогает, потому что без понятия я, как в печке суп сварить. Он подсказывает и рассказывает, я же в горшок ингредиенты кидаю и ставлю его внутрь. Алеша улыбается, и вообще он как-то освобождено себя чувствует, на мой взгляд. А мы стоим в лесочке, еще немного осталось — на самом деле, уже и угадать можно, где враг, будто туча черная висит в той стороне. Скоро нам в бой — понимаю ли я это? По-моему, нет, ведь война — это ужас и смерть, а я как на пикнике…

— Ты совсем другая, — говорит вдруг Алеша, усаживаясь рядом. — Непохожая на наших девчат. Боль в тебе живет, но и уверенность, а еще ярость воинская.

— Там, откуда я пришла, — объясняю ему. — Тоже война была. Страшная война, очень даже похожая на то, что здесь. И вот…

Я принимаюсь рассказывать историю Великой Отечественной, но напевным, местным языком, чтобы ему понятнее было. Как шли враги до столицы, как взяли в осаду Ленинград, что делали с людьми, в их власти оказавшимися, и слушает он меня. А еще я достаю готовый суп, сообразив, что котелки-то мы забыли. Зато ложки есть, поэтому я приглашаю Алешу, хлеб достав — каравай душистый. Но при этом рассказ продолжаю, против воли почти вплетая в него услышанное от Вестника Кощеева.

Вот так из одной посудины ложками по очереди едим мы, и как-то тепло мне на душе становится. Никогда у меня такого не было, чтобы рядом товарищ боевой, чтобы не ждать подлости и предательства, чтобы впереди бой с понятным врагом. Не в спину удар, не придирки, не гнилостная брезгливость, а все понятно. Может быть, поэтому я спокойная такая? Знать, что свои не предадут — очень много. Для меня, три года жившей в условиях, когда спрятаться от мира можно только у бабушки, а год вообще нигде — это важно очень.

— Тебя надо ставить перед боем говорить, как старшину, — сообщает мне Алеша. — Вот веришь, нет, а желание зубами немцев грызть появляется.

— У нас будет такая возможность, — вздыхаю я, доедая суп, получившийся очень даже вкусным. — Давай чуть отдохнем и дальше двинемся, только…

— Да, здесь надо будет осторожно уже, — кивает Алеша, серьезным вмиг становясь. — Будто тоска от слов твоих отпустила… Точно тебя в старшины надо, умеешь ты.

— Скажешь тоже, — смущаюсь я, потому что оценка очень высокая выходит.

Алешка помогает мне собрать питание наше, закрыть ту часть печи, в которой еду готовят, а затем мы обратно залезаем. Тут уже я проверяю пушку огнебойную. Она заряжена, и заряды рядом лежат, а небобой, сиречь, зенитку осматривает Алеша. Разведки у нас нет, и враг может в любой момент появиться. Близко мы уже ко Златограду, очень даже, но канонады я не слышу, и что это может значить, не слишком понимаю. Правда, какой должна быть канонада, тоже не знаю, так что…