Вы не поверите, до чего я был тронут таким добрым порывом учеников Академии, проявивших такую заботу о солдатах, находящихся на передовых позициях. Девять мешков с подарками стрелкам временно командуемой мной дивизии мною получены и доставили мне огромную радость.
Прошу Вас передать всем приславшим подарки, что я не знаю, право, как их благодарить, мне так дорого, что вверенные мне стрелки-сибирцы будут иметь к праздникам в окопах подарки от учеников родной мне Академии. Я сделал распоряжение, чтобы подарки эти были розданы всем стрелкам, кои будут находиться в окопах в первый день Рождества Христова во время следования по оным, полкового священника с крестом и святой водой.
Шлю Вам сердечный привет к праздникам и Новому году и прошу верить в искреннее мое уважение и преданность
В. Джунковский».
Приезд М. Д. Карповой
В это время я был обрадован приездом москвичей – приехала М. Д. Карпова[157 - …Карпова Мария Дмитриевна (урожд. Лепешкина, 1876–1943), жена Карпова Тимофея Геннадиевича, оба – члены Московского благотворительного общества.] с тремя представителями от рабочих Никольской мануфактуры. С ними пришли два вагона вещей, пожертвованных рабочими и служащими. Вещи все были чудные, а главное их было большее количество, так что вполне хватило на 18.000 строевых нижних чинов.
М. Д. Карпову сопровождала еще сестра милосердия О. В. Корибут-Дашкевич[158 - …Корибут-Дашкевич Ольга Викторовна, сестра милосердия.]. Я знал об их приезде и поехал их встретить на ст. Залесье. Для меня встреча с москвичами была большой радостью. Встретив их и переговорив, я повез дам к себе в санях, а уполномоченные остались в вагоне при вещах. После ужина разбирал с М. Д. Карповой список привезенных вещей, приблизительно распределив их по частям дивизии, и затем отвез их на вокзал, а на другой день командировал на вокзал прапорщика Редько – сына начальника дивизии, чтобы помочь разобрать вещи и присутствовать при передаче их офицерам полков командированных для принятия их.
К концу распределения вещей на станцию приехал генерал Редько и я. Затем все прибывшие у нас завтракали в штабе, после чего я повез их на один из наблюдательных артиллерийских пунктов, откуда хорошо были видны немецкие позиции, чтобы показать им стрельбу по окопам неприятеля из двух батарей легкой и мортирной из гаубиц. К сожалению погода была пасмурная и потому не так ясно видны были разрывы. Тем не менее, впечатление было сильное. Как только мы прибыли на наблюдательный пункт, я приказал открыть огонь и одна граната за другой вперемежку со шрапнелями стали перелетать чрез наши головы и обрушиваться на окопы немцев.
Эти последние тотчас стали отвечать нам из тяжелых орудий, и их разрывы были уже видны совершенно ясно в расстоянии версты от нас. Это все были перелеты, не принесшие вреда. Насладившись этим зрелищем, наши гости посетили со мной четыре батареи, в двух из них пили чай у гостеприимных артиллеристов в блиндаже. Когда мы возвращались уже в темноту, немцы очень красиво освещали наш путь ракетами, мы говорили нашим гостям, что немцы очевидно беспокоились, как мы доедем в темноту и потому любезно освещали нам дорогу.
На другой день наши гости лично раздавали подарки в 32-м полку, стоявшем в резерве. К этой раздаче приехал генерал Редько и приветствовал москвичей перед выстроенным полком, в ответ на это старичок-рабочий произнес очень простую задушевную речь, которая растрогала солдат. Я оставил уполномоченных от рабочих, по просьбе солдат, у них в полку, они обедали вместе с ними, их всячески ублажали, и они вернулись поздно вечером в восторге от проведенного дня среди сибирских стрелков. Дамы же обедали у нас в штабе. Затем было еще посещение 31-го полка и чай у командира, после чего заезжали в штаб корпуса к Редько, откуда поехали в окопы 29-го полка нарочно в темноту, т. к. это был самый опасный участок, немцы были от нас на этом участке всего в 400 шагах.
Мы обошли две роты, и я был не рад, что повел их; т. к. в одном из ходов сообщения нас обстреляли, несмотря на то, что нас не могли заметить, было слишком темно – очевидно они услыхали наши разговоры; я очень испугался за своих гостей, когда явственно просвистало несколько пуль, но они не обратили на это никакого внимания, не отдавая себе отчета в этом свисте. Я был рад, когда мы выбрались из окопов. На следующий день уполномоченные рабочие были у обедни в 32-м полку, а днем я со всеми ими ездил в 30-й полк – самый безопасный участок. В окопах я велел собрать стрелков 2-й роты, и старик уполномоченный держал им речь, затем посетили еще две батареи, везде раздавали подарки.
В последний день их пребывания, это был уже четвертый день, они ездили без меня, я командировал с ними для осмотра наших военных лазаретов и отрядов Красного Креста и посещения раненых дивизионного врача. Вечером, поужинав у нас, они покинули наше расположение – я их не провожал, т. к. не мог отойти от телефона, у меня шла сильная перестрелка на одном из боевых участков, я командировал на вокзал оркестр музыки, который играл при отъезде наших гостей. Мы простились самым сердечным образом, эти 4 дня, хотя и отняли у меня много времени, но радостно бодряще отозвались в моей душе.
В этот день (20 декабря) я получил распоряжение, чтобы в ночь на 22-е произвести в назначенном пункте усиленную рекогносцировку и во чтобы то ни стало захватить находившуюся там рощу с целью захвата пленных и определения расположения противника. Это была первая боевая задача, которую мне предстояло разрешить. Естественно, что распоряжение это меня весьма взволновало, оставалось два дня, надо было немедля приступить к разработке плана.
Отдав распоряжение пригласить на утро командира полка этого участка, командиров артиллерийской бригады и всех батарей, я устроил с ними и начальником штаба совещание, на котором, по обсуждении всех вопросов, пришли к соглашению в 12 часов ночи на 22-е число пустить на разведку две партии по 150 человек в белых саванах под прикрытием артиллерии и поддержке пехоты, дабы, отвлекши внимание неприятеля в одну сторону, с другой, незаметно подкравшись, произвести неожиданное нападение, захватив возможно больше пленных.
Но командующий корпусом не согласился с моим планом и приказал разведку начать в 8 часов вечера и сразу отправить не менее 2-x батальонов. Пришлось все переделывать, я был просто в отчаянии, т. к. ясно себе представлял, что из такого плана ничего выйти не могло, в 8 часов вечера немцы бывали особенно бдительны и сразу посылать два батальона – значит производить форменное наступление, и это без предварительной разведки. Значит, идти на полную неизвестность, на «авось». Все свои опасения и соображения я изложил в депеше командующему корпусом, донося, что во исполнение его приказа, я отдал распоряжение произвести наступление двумя батальонами с целью овладения рощей, подготовив атаку ураганным огнем 4-х батарей и мортирной, начав наступление в 8 часов вечера.
Весь день я находился в сильном волнении, несмотря на все мое хладнокровие. Наступило 8 часов вечера – грянул первый выстрел, затем другой, третий и пошло. Хотя батареи стреляли от нас в трех верстах, но стекла дрожали у нас и весь горизонт освещался как заревом. Грозно гудели пушки, но мне все казалось, что огонь недостаточно интенсивен, и я все время по телефону понукал командира бригады. В это время батальоны должны были выходить из окопов и идти на рощу, до которой расстояние было 600 шагов. Все время мне докладывали по телефону: «наши идут», «немцы не отвечают», но прошло полчаса, и послышались разрывы немецких 8 дюймовых. Мы же стреляли трёх- и шестидюймовыми.
Тотчас по телефону мне передали, что снаряд попал в козырек окопа и все стоявшие и под ним стрелки убиты, эти первые потери отозвались тяжело в моей душе. Затем послышалось сообщение, что наши батальоны продвигаются, впереди ползут разведчики с ножницами, немцы усиленно освещают всю местность ракетами, лучи от их прожекторов скользят и ловят наши цепи, после чего град пуль засыпает их, но наши все продвигаются несмотря не потери, один ротный командир уже убит и с ним несколько стрелков.
Проходит некоторое время – телефон передает, что наши подошли к роще, разведчики стали резать проволоку, в первом ряду оказалось до 8 кольев, резать очень трудно, можно только в перерывы между ракетами и когда луч прожектора отходит в сторону. Кроме кольев, все деревья рощи оказались перепутанными проволокой. Я приказал перенести часть орудийного огня в тыл немецких позиций, немцы стали реже отвечать, усилили пулеметный огонь и стали бросать в разведчиков ручные гранаты, к счастью, без большого вреда.
Командир полка мне докладывает, что держаться трудно, что как только разведчики лежа подымают руки для резки проволоки, их буквально засыпают из пулеметов. Я приказываю во что бы то ни стало срезать весь первый ряд из 8 кольев, резервам быть наготове, чтобы не пропустить момент для наступления. Проходят томительные полчаса, артиллерия наша замолкла, надо беречь снаряды, а в 3 часа ночи должна взойти луна и если мы не окончим к этому времени нашу задачу, то немцы смогут свободно перестрелять всех наших.
Часы бьют час ночи, раздается телефонный звонок – первый ряд проволоки срезан, подползли ко второму, который оказался местами в 8, а затем у самых немецких окопов еще 4-х кольный ряд. Срезать все, проделать проход до 3-х ночи немыслимо. Звоню командующему корпусом, т. к. задача выполнялась непосредственно по указаниям, данным штабом корпуса. Получаю ответ: «Поступить, как я найду нужным». Приходится решить самому как быть. Ясно, что до восхода луны я не могу справиться с моей задачей, могу только зря погубить всех людей.
Посоветовавшись с начальником штаба, решил отступить, разведка выяснила в полной мере как защищена роща, больше делать нечего. Позвонив командиру полка, приказал начать отступление через ? часа, а артиллерии – всем батареям открыть ураганный огонь по роще и окопам для прикрытия отступления, не жалея снарядов.
Через ? часа огонь артиллерийский умолк – наши вернулись в окопы, подобрав всех убитых и раненых. Потери оказались, к счастью, меньше чем можно было ожидать – 1 офицер и 5 стрелков убиты, раненых до 40. Сравнительно весьма благополучно. Трудность этой разведки усугублялась тем, что в батареях отсутствовали лучшие наводчики и офицеры, которые в это время были в Молодечно на царском смотру[159 - …в Молодечно на царском смотру… – императорский смотр состоялся 22 декабря 1915 в районе станции Уша в районе г. Молодечно.]. На другой день состоялись похороны убитых, было трогательно и величественно хотя и очень просто и скромно. Отпевали в местной сельской церкви в дер. Михневичи в версте от штаба и похоронили на устроенном, по моей инициативе, братском кладбище, близ церковной ограды. По поводу устройства этого кладбища у меня вышли препирательства с местным священником, который протестовал против выбранного мною места и когда солдаты пришли рыть могилу, то он не допустил их. Пришлось послать офицера, чтобы предупредить его, что если он будет препятствовать погребению павших на поле брани, то я пошлю депешу архиерею с просьбой заменить его другим священником. Он смирился, и я мог закончить начатое мною устройство кладбища. Вышло очень хорошо, а то до этого времени хоронили, где попало.
На отпевании присутствовали офицеры полка, свободные от нарядов, чины штаба, сестры Гродненского отряда. Посреди церкви стоял гроб с телом ротного командира, рядом без гробов в саванах тела стрелков, тело одного из них, татарина, стояло вне церкви. По окончании отпевания их понесли к братскому кладбищу мимо выстроенной роты, командир коей был убит; музыка трогательно играла «Коль славен». Под звуки орудийных выстрелов – я приказал двум батареям в виде салюта выпустить по 5 очередей снарядов, тела опустили в могилу. По окончании церемонии я обратился к роте с несколькими словами, назвав кончину их товарищей почетной смертью на поле брани, которой бояться нечего, т. к. она ведет к будущей светлой жизни и что только безбоязненно относясь к ней, можно сокрушить врага. Затем рота с музыкой прошла мимо свежезасыпанных могил этих героев. Я вернулся к себе.
В этот день около Молодечно состоялся смотр представителям от войск 10-й армии. Для этого в Молодечно были собраны сводные батальоны от всех дивизий, ходивших в состав этой армии. Эти сводные батальоны были составлены из лучших стрелков роты, чтобы представить их во всем блеске, отбирали лучшие сапоги, шинели, фуражки, башлыки, амуницию. Это вызывало большое неудовольствие среди тех, у кого отбирались эти предметы одежды и снаряжения. И, действительно, оно было крайне несправедливо – одеты были все люди, как я уже говорил выше, очень плохо и только у некоторых, которые особенно аккуратно и бережливо относились к выданной им одежде и амуниции, постоянно чинили, чистили – одежда и амуниция были в хорошем виде. И вот у таких-то ее отбирали, чтобы передать идущему на царский смотр, а ему взамен давали самую рвань. Меня лично это глубоко возмущало, но я ничего не мог поделать и мог только в душе сочувствовать неудовольствию тех, у кого отбиралась одежда.
Да и самый выбор людей для царского смотра не мог не отражаться вредно на настроение тех, кто не удостаивался этого выбора, а соблюсти полнейшую справедливость было очень трудно – как выбрать достойнейших? И в течение двух недель сколачивали этих избранников, они были выделены, размещены отдельно, не несли службы в окопах, все это для чего? Чтобы на смотру государя показать товар лицом, другими словами обмануть его, чтобы он подумал, что все его войска, стоящие в передовых линиях, так одеты, обуты и снаряжены, чтобы не огорчить его действительностью.
Все это было весьма грустно, т. к. войска не могли этого не чувствовать, а такие мысли, конечно, развращающе влияли на них, возбуждая нежелательные толки. И еще возмутительнее было то, что и усиленная разведка, повлекшая за собой только напрасные потери, о которой я говорил выше, была также затеяна в связи с приездом государя в Молодечно. Командующий армией Радкевич хотел показать государю, что и в период затишья его армия не дремлет, и потому приказал во всех дивизиях в ночь кануна приезда государя произвести усиленные крупные разведки с обязательным захватом пленных, дабы было что доложить государю о боевых действиях 10-й армии.
В результате оказалось, что все эти разведки, как не вызванные обстоятельствами и искусственно придуманные без достаточной обдуманности, успеха не имели, но все же они дали возможность сделать доклад государю под известным, выгодным для штаба армии, соусом. Обратной стороны, конечно, никто государю не доложил.
Я лично боялся, что мои действия по этой разведке одобрены не будут, что результаты разведки будут найдены чересчур ничтожными по сравнению с потерями, я и сам себя винил, что может быть я действовал недостаточно энергично т. к. зная подкладку, приступал к ней неохотно и против своей воли, – каково же было мое удивление, когда я получил благодарность за все мои обдуманные распоряжения. Оказалось, что в других дивизиях было хуже и по результатам, и по потерям, мне поставили в плюс то, что я, по крайней мере, выяснил во всей подробности как немцами укреплена роща, а также и вся местность между ней и неприятельскими окопами.
Смотр в Молодечно прошел отлично и генерал Редько вернулся со смотра очень довольный, смотр удался блестяще, мне лично он передал от Эверта много лестного, сказанного им опять по моему адресу.
Этот показной смотр и искусственно созданные разведки, столь вредные, как все показное, не могли бы иметь места, если бы во главе Верховного командования не находился бы сам государь. Отсюда ясно было, что несчастная мысль государя принять на себя Верховное командование над войсками принесла более вреда, чем пользы нашим военным действиям. Боязнь противоречить, когда этого требовали обстоятельства, боязнь говорить правду в лицо и желание представить все в розовом свете, быть приятным, все это, к сожалению, были отличительными чертами не только многих придворных, но также и строевых генералов.
По возвращении сводного батальона с царского смотра стрелки возвратились в свои роты, жизнь вошла в свою колею, все стали готовиться к праздникам Рождества, пользуясь полным затишьем на фронте. В штабе тоже усиленно готовились к празднику, чистили, убирали, из Петрограда и Москвы приходили вагоны с подарками для нижних чинов и офицеров, вернулись и офицеры, командированные от штаба корпуса и дивизии для разных закупок, между прочим, вина к празднику. В то время вина в продаже не было, его можно было получать только с разрешения градоначальников или губернаторов, поэтому и мне пришлось обратиться к Е. К. Климовичу[160 - …Климович Евгений Константинович (1871–1930), генерал-лейтенант (1916). С июня 1915 – московский градоначальник, с 14.02. по 15.09.1916 – директор Департамента полиции. Участник Белого движения, с 1920 – в эмиграции в Югославии (Белград).], который любезно исполнил мою просьбу, написав при этом мне следующее письмо:
«Глубокоуважаемый Владимир Федорович!
С большим удовольствием исполняю Ваше желание и выдал прапорщику Лавриновичу[161 - …Лавринович Василий Евдокимович, прапорщик, в 1915 – офицер штаба 8-й Сибирской стрелковой дивизии.] нужное разрешение на покупку вина.
Пользуюсь случаем, чтобы написать Вам несколько слов о московском житье-бытье. Работы день ото дня становится все больше и больше, но на душе все же легче. Новый министр[162 - А. В. Хвостов.][163 - …Новый министр МВД… – имеется в виду Хвостов А. Н. См. примеч. 55.] недавно в беседе с корреспондентами газет определенно заявил, что не допустит уклонения союзов с делового на политический путь. Это заявление было для меня приятным сюрпризом, т. к. до сего времени, хотя и чувствовалось «правое» настроение политики, но об этом с должной прямолинейностью еще не говорилось. Несколькими неделями ранее, по указанию министра, генерал Мрозовский воспретил в Москве земский и городской съезды, разрешив только военно-промышленный, а мне позволено было закрыть Центральный кооперативный комитет[164 - …Центральный кооперативный комитет… – имеется в виду Центральный комитет кооперативов Московской губернии.], что я исполнил с большим удовольствием, возбудив против основателей его дело по обвинению по 134 ст. Уложения о наказаниях. Военно-промышленный комитет, однако, тоже отказался от съезда, рассчитывая провести таковой временно с земским и городским в будущем, но это очень вероятно не удастся.
У общественных деятелей все это вызвало замешательство, и они стали по внешности много скромнее. Келейно продолжают, конечно, свое дело, но кричать не смеют, и это на населении отражается хорошо, т. к. прежней распущенности и разнузданности уже нет.
Даже досадно делается, когда подумаешь, что и князь Щербатов одним твердым словом мог бы предотвратить всю былую кашу вместо уступок, делаемых постоянно в виде «доверия» Львову[165 - …Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925), князь, член I, III, IV Государственной думы, министр-председатель и министр внутренних дел Временного правительства. С 30.06.1914 – главноуполномоченный Всероссийского Земского союза помощи больным и раненым воинам, с 1915 – председатель Главного комитета Земского и Городского союзов по снабжению армии (Земгор). С 1918 – в эмиграции во Франции.] и Челнокову[166 - …Челноков Михаил Васильевич (1863–1935), потомственный почетный гражданин, один из лидеров кадетской партии, член Государственной думы II, III и IV созывов. С сентября 1914 – главноуполномоченный Всероссийского союза городов, в ноябре 1914 – марте 1917 московский городской голова. Участник Белого движения, с 1919 – в эмиграции в Сербии.].
Последний тоже занял теперь в отношении меня довольно корректную позицию и не только не жалуется более, но даже и совсем перестал злословить, а иногда поет и дифирамбы. Последним я, конечно, не доверяю, но все же это лучше, чем то, что было ранее.
С генералом Мрозовским живу дружно. Это очень серьезный вдумчивый в гражданских делах, осторожный человек. Притом довольно суровый и шутить с ним никто не пробует. Гарнизон он приводит в порядок и былой «дезорганизации тыла», так процветавшей при Юсупове и Ольховском[167 - …Ольховский Петр Дмитриевич (1852–1936), генерал от инфантерии (1910). С 22.04.1915 – в распоряжении Верховного главнокомандующего, с 19.06.1915 – главный начальник Московского в/о. После Февральской революции в отставке, с 1918 – в эмиграции во Франции (Париж).], уже не наблюдается.
Как изволите видеть, все это неплохо, но недавно я чуть не вылетел из Москвы, т. к. мое место пожелал занять Спиридович[168 - …Спиридович Александр Иванович (1873–1952), генерал-майор (1915). С 01.01.1906 по 15.08.1916 – начальник охраны в Царском Селе. В 1911 был в числе лиц, признанных по итогам расследования сенатора Трусевича ответственными в убийстве П. А. Столыпина. Избежал суда благодаря личному вмешательству Николая II. В 1916 был назначен градоначальником в Ялту. С 1919 – в эмиграции во Франции, после 1950 – в США.] недавно женившийся на Макаровой[169 - …Макарова… – имеется в виду вторая жена А. И. Спиридовича.] и поддержанный в своем желании Воейковым.
Узнав об этом, я заявил С. П. Белецкому, что если надо, я охотно уступлю место, но прошу только уволить меня в отставку. Однако ни министр, ни Белецкий на это не согласились, просили меня остаться, а Спиридовичу предложили астраханского губернатора, от чего он, по настоянию супруги, однако отказался.
По последним сведениям он направил ныне свои взоры на Петроградское градоначальство, и если это так, то я на время остаюсь в стороне.
Во всяком случае, мотив для смены градоначальника был довольно курьезный, и надолго ли реализация его будет отложена, – я не знаю, почему готов уйти во всякое время, что, однако на моем настроении нисколько не отзывается.
Из всех наших горестей самые тяжкие – это топливо, продовольствие и дороговизна. Я обстоятельно изучил эти вопросы и пришел к убеждению, что все наши потуги помочь этому злу – ничто иное, как напрасная трата энергии и средств, т. к. все решение вопроса лежит исключительно в регулировке железнодорожного транспорта, без чего все потуги бороться с этим злом путем создания продовольственных совещаний совершенно не достигают цели, т. к. даваемые мною «внеочередность» на доставку продуктов остается пустым звуком. Так из 2500 вагонов, выписанных мною в два месяца, я получил лишь 27. Что же касается торговых грузов с «подталкиванием» и с «накладными расходами», то они идут гораздо скорее моих «внеочередных».
Продовольственная потребность Москвы выражается в 500, а отопительная в 700 вагонах в сутки, и нормы этой мы хронически не дополучаем.
Что касается дела снабжения армии снарядами, то оно налаживается. В октябре снарядов выделывалось тысяч 30 в сутки, теперь достигли 70, а к марту, можно с уверенностью сказать, что будет делать до 150 тысяч в сутки, т. е. максимальная норма. Выдержали бы ее только орудия.
Тыловая работа по подготовке призывных тоже идет много лучше и страдает только тем, что офицеры запасных батальонов лишены всех преимуществ службы, почему усиленно бегут на передовые позиции, ослабляя этим кадр учителей.
По извещениям с фронта, части пополнялись и людьми и ружьями, но в тылу у нас ружей хватает на 25–30 %.
Недавно все вагоны района к востоку от Москвы срочно погнали на дальний восток (пустыми). Это дает надежду на скорое прибытие крупных дальних боевых транспортов, в которых, Бог даст, окажутся и ружья. Запас их есть и в Архангельске, но небольшой, т. к. пароходы привозили туда партии по 15–25 тысяч штук.
Военно-промышленный комитет строит в Москве завод для жидкого хлора и, по слухам, запасы ядовитых газов у нас есть.
Что касается Румынии, то вести об ее намерениях весьма неопределенны. В Петрограде мне говорили, что будто бы она согласилась выступить лишь на один болгарский фронт при условии, чтобы Россия обеспечила бы ей фронт австрийский своими войсками.