Оценить:
 Рейтинг: 0

Оскомина, или Запись-ком ефрейтора Хлебонасущенского

Год написания книги
2022
Теги
На страницу:
1 из 1
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
Оскомина, или Запись-ком ефрейтора Хлебонасущенского
Владимир Иванович Партолин

Взвод спецназа, дисциплинарно наказанный, бежал с материка на остров, на котором и обосновался, восстановив местный колхоз.

Владимир Партолин

Оскомина, или Запись-ком ефрейтора Хлебонасущенского

Он этот текст надиктовал в комлог спустя годы на острове.

____________________

Бежали из ЗемМарии мы на паруснике, беглецов на судне прятали в вагоне-ресторане. На гарнизонной гауптвахте в Твердыне мест хватило только двум из трёх взводов роты, комиссару, офицерам и старшине. Запросили места в гауптвахтах Форта и Рабата, но тамошние начальники отказали. Поэтому комроты, каптенармуса, сержантов и рядовых 3-тьего взвода, разведотделение и отделение оруженосцев поместили в эту старинную, доставленную на материк, где обычных-то бытовок не построить, не то, что железных дорог, коробку. Сохранился вагон почти в первозданном виде фешенебельного ресторана на колёсах, разве что панели красного дерева по стенам заменили листами из гофрированного пластика, да окна без стёкол заделали досками и парусиной. Вагон не запирали и не охраняли. Сбежишь, в Твердыне не спрятаться и за пределы купола-ПпТ не выбраться, да и куда в Антарктиде, выбравшись из-под купола-«миски», по снегу в мороз и пургу податься.

По нужде ходили в тамбуры, где оба туалета работали справно, была холодная и горячая вода, полотенца раз от разу менялись.

Кормили приносным в бачках, хотя вагон-ресторан до нашего заселения был столовой для рабочих «атомной теплицы», здесь оставалась кухонная утварь и кое-какая посуда, да и у нас в арест армейский полевой набор для приёма пищи не изъяли. В раздаточной на полках преобладали глиняные жбаны и жбанки, из которых полеводы пили пиво, но бригада накануне нашего сюда определения проиграла в трудовом соцсоревновании – не выполнила план – потому лишилась напитка и трапезной комфортабельной. Нам жбаны и жбанки ни к чему – ели из солдатских котелков, пили из кружек.

А столовая, действительно, в теплице слыла самой комфортабельной. Трапезную украшал камин, топили который брикетами с применением каминного инструмента в стойке, явно декоративного по назначению: не из железа кованого, из силумина литого с завитушками. Мы камином не пользовались, потому, как в вагоне было жарко от наружного тепличного воздуха, нагреваемого мощными лампами над грядками. На это пожаловались начальнику гауптвахты (по утрам лично приносил нам к чаю кусковой сахар), и он нам полевое обмундирование спецназовца ВДВ заменил матросским. Из-за жары в камере на руки выдал только одни трусами. Тельняшку десантника-парашютиста и спецназовские балаклавы – молодец – оставил нам. Нательник матроса Войска береговой охраны ЗемМарии отличался от тельняшки солдата ВДВ, причём разительно: вся не в бело-голубую полоску, а в разноцветную. «Хрон в дышло тому дизайнеру, придумавшему такое вот «петушиное»», приговаривал начгауптвахты, изымая из комплекта матросского нижнего белья радужный нательник и к трусам возвращая тельняшку «вэдэвэшника». Забрав шнурки от спецназовских ботинок, распорядился к трусам придать, зачем-то, матросские же поясные ремни – что всех удивило, потому как арестантам, как и шнурки, не положены. Я ещё тогда подумал, не намекал ли прапор тем самым на суицид. Чему, несомненно, был бы только рад: прокорми такую ораву верзил, молодцов, выросших и привыкших к пище из кораллов, пусть не совсем вкусных, зато коих на Марсе прорва, только копай. Не один я, и старослужащие в строю, меняя шнурки на пояса, переглядывались изумлённо. Наш каптенармус прапорщик Лебедько развеял напряжённость. Накинув ремень на плечи вокруг шеи (подпоясаться длины пояса ему не хватало), повеселил: «Повесимся. Ато». Комроты к поясам потребовал выдать матросские бушлаты с клешами, ночами всё же в одних трусах спать прохладно, начальник распорядился – выдали, но одни только бушлаты, укрываться.

Занимавшую половину среднего в вагоне тамбура отгородку для хранения топочных брикетов убрали по нашему требованию – мешала курить. Пожалели впоследствии: запертые в трюме парусника, лёжа вповалку на столе и скамьях ресторанной трапезной, кутаясь в бушлаты и посасывая ворвань, с вожделением поглядывали мы на стылый камин.

От избытка соли опухли, но благо от жажды не страдали: дождевая вода просачивалась через щели в палубе и капала в открытые потолочные люки вагона. Жбаны и жбанки пригодились.

Десантура, после отбоя кутаясь в бушлаты, сокрушалась: «На губе, в теплице, в тепле и сытости сидели, бабы-огородницы огурцами подкармливали – чего нам не хватало». Зампотылу майор Каганович язвил: «Здесь не хватает молоденьких официанток и проводниц». «Теперь мы на свободе – найдём», радовались беглецы. Старший сержант Кобзон, зам ротного старшины, подобные разговоры останавливал, ещё, будучи под арестом: «Не вякать! Всем спать, отбой. Будет кто клеиться к работницам, засеку – пресеку». У него есть чем: кулаки огромные, мосластые, тяжёлые, что гири пудовые.

* * *

Я встал утром засветло вскипятить воду. Прежде зашёл в тамбурный туалет другого конца вагона, «кухонный» занят комроты полковником Курт Францем Аскольдовичем. Здесь он день обычно просиживал, надиктовывая что-то в комлог. А ночами спал.

Оправляясь, я глянул в окошко через соскобы краски на стекле и к удивлению своему не увидел горящих ламп над огуречными грядками. Темень одна. А присмотрелся, различил близко за стеклом рифлёную стенку морского контейнера, их использовали под погрузку и перевозку ящиков с овощами. Тут только – спросонья сразу не ощутил – сообразил, что вагон-ресторан не стоит на месте, движется. Точнее, качается, как на волнах. Когда же втемяшилось, что снаружи не теплица вовсе, вагон теснится среди контейнеров в трюме сухогруза, за бортом океан, что, судя по всему шторм занимается, метнулся назад на кухонную половину вагона и разбудил полковника. Тот, ни как долго не реагирующий на мой доклад через запертую дверь туалета, в конце концов, вникнув в суть происходящего, вывалился в тамбур подкошенным под коленки – спал, сидя на унитазе.

Той ночью все, даже земляки-деды, не говоря уже о небёнах-салагах, уснули сразу после вечернего чая, задолго до отбоя, потому не слышали, как вагон-ресторан подцепили мостовым краном и опустили в трюм парусника. Как выяснилось, владелец судна меняла Зяма выменял «ресторан» за три десятка школьных ранцев – столько детишек тем годом пошло на Руси в первый класс. А узнал, уже далеко от берега, что вагон не пуст, в нём арестанты, рвал во все паруса, пока не наткнулись посреди Тихого океана на остров Бабешка с государством Пруссия, населением в три деревни. Устроил, как прояснилось, выгодный Зяме мен и нам побег бригадир Чон Ли. Правда, впоследствии узнали, идею подал и операцию побега разработал не китаец, а начальник гауптвахты, в сговоре с менялой Зямой. Посвящённым в дело мог быть комроты, но, видать, скрывал, памятуя о том, что сохиды могли запытать солдат, выведать кто организатор и пособник побега. Эти могут. Хотя, наверняка, до дознания с пытками дело не дошло бы: гвардейцам Сохрана Исхода наш побег по барабану, что и подтвердилось после их бездействием. Китаец увязался с менялой, устроившись на камбуз мойщиком посуды, таскал нам в трюм воду и ворвань. От команды наше присутствие на борту скрывал, шкиперу сознался после, как судовой кок забил тревогу – пропадала рыба из ухи. На Бабешке Чон Ли предложил полковнику услуги денщика, но тот отказал, назначив истопником и раздатчиком в столовой.

Президент Пруссии принял нас радушно, официально в присутствии владельца и шкипера парусника дал беглым политическое убежище и предложил принять гражданство. Слепой, старик не видел кого приютил: из вагона-ресторана вывалились сорок четыре скелета-оборванца закутанных в матросские бушлаты и подпоясанных ремнём с почерневшей от трюмной сырости латунной пряжкой. Не построившись, толпой прямиком – опрометью бросились – к караваю хлеба с солью.

Франц Аскольдович поблагодарил за приём и заверил, что арест наш – недоразумение, а побег вообще случаен, Командующий ВДВ на Марсе и Комендант Крепости в Твердыне разберутся, и пользоваться гостеприимством Его Превосходительства будем недолго, от силы полгода-год. Нужно только сообщить оказией в ЗемМарию о происшествии и за нами прибудет корабль или дирижабль. (При виде того «пейзажа», среди которого оказались, под дождём, на ветру Франц Аскольдович благоразумно заключил, что лучше вернуться в «атомную теплицу»). Разочарованный глава Пруссии, сменив обаяние на суровость в лице, предупредил, что кормиться «в таком разе» нам придётся своим трудом, «кости бросить» распорядился в пустовавшей деревне Отрадное.

Отрадное сожгли «волки», объединившись по случаю набега на Бабешку в одну кодлу с «мустангами» и «драконами». Разграбили и увезли всё: жителей, оборудование, продовольствие. Юрты с чумами оставили, но обосновались мы полевым лагерем, заняв под казарму из колхозных построек только амбар. «Миску», защитный купол-ПпТ, и башню водокачки поправили, «качалку» отремонтировали и запустили. КП, медчасть соорудили из оставленных нам шкипером морских контейнеров, столовой же сталась «губа», вагон-ресторан. Последнему я, конечно, порадовался. Плиты на кухне работали на природном газе в баллонах, которого на острове оказалось вволю, только ходи заправлять к котловану за пять километров. В шкафах и духовках имелась посуда для варки и жарки. Жить нам предстояло на острове голом и пустынном, без деревца и кустика, без зверья и птицы, благо, с климатом почти экваторпльном, на каком и в зиму морозы редкость. Конечно, надо бы к бушлатам, тельняшкам и трусам что-то из одежды тёплой, но Зяма, убывая в ЗемМарию, предложил на выбор морские штормовки или ранцы школьные. После, в зиму, поняли, что поиздевался меняла. Полковник решил взять штормовки, но каптенармус Лебедько склонил согласиться на ранцы. А ну как прибудут за нами через год, а то и два; президентское «кормиться своим трудом», означало заниматься сельхозтрудом – сеять, полоть, убирать. Тогда в чём доставить с полей урожай в деревню, на Бабешке ни машин, ни лошадей. На острове обыкновенные мешки в дефиците – вот ранцы и сгодятся. К тому же, одеться, во что тёплое есть – зипуны из овчины: Президент Пруссии сплоховал: подарил беглой десантуре, до того как отказались от гражданства. Тогда же, к слову сказать, и расстроился: лично вручая зипуны беглецам, наощупь выяснил, что большинство в шеренге молодёжи, причём подавляющее, а у него в Пруссии женского полу раз-два и обчёлся, своим мужикам – гражданам – нехватка.

Продуктов, оставленных нам шкипером, на первое время хватало, ещё и «неприкосновенный запас» имелся. Коробки НЗ, после ареста у каптенармуса Лебедько не изъяли и разрешили забрать в вагон-ресторан вместе с ротным сейфом. Зампотылу Каганович попытался это оспорить, мотивируя тем, что на гарнизонной гауптвахте оставлена большая часть роты, два из трёх взвода. Комроты, было, согласился, но Лебедько, который только и носил сейф, снял «шкаф» с плеч, поставил на пол, расправил лямки и предложил любому из 1-вого или 2-рого взводов попробовать «впрячься». В побег сейф ни разу не был открыт, НЗ остался не тронутым. Зяма, наигранно проявляя сердобольность, оставил нам флотских макарон, да слепой Президент, видимо озабоченный перспективой захоронения трёх дюжин мужчин, наделил на зиму мукой, стокфиском (пресно-сушёная рыба) и подсолнечным маслом.

Минули полгода, нас с Бабешки не забрали. Перезимовали на дарах менялы и островитян, НЗ съели. Пришла весна, а с ней пора посевная. В первый погожий денёк, когда панцирь из свинцовых облаков пропустил солнечные лучи, комроты вывел десантников в поле. Функции агронома он взял на себя – показал, как землю мотыжить, сеять. Семена выделил взаймы председатель колхоза «Мирный», что в деревне Мирное по соседству с Отрадным, в коем нам предстояло возродить колхоз «Отрадный».

Майор Каганович с прапорщиком Лебедько добыли несколько мешков семенного топинамбура, посадить «земляную грушу» полковник отправил на дальнее от деревни поле. Особняком оно от наших и соседских угодий потому, что на поле том Мосфильм батальные сцены снимал во времена былой бурной активности: Русь на острове разрабатывала залежи слюды под прикрытием добычи природного газа. «Дальнее поле» считалось ничейным, никем не обрабатывалось и не засевалось. На пустоши солдат вонзил в усердии мотыгу глубже, чем следовало бы, и вырыл клубень внешне похожий на зубик чеснока. На зуб попробовал, – скривился. Каганович и я надкусили, – плевались. Дистрофик умирал, не ел бы, поэтому о находке забыли.

Лето мы пололи и поливали.

К нашему несчастью всё нами посаженное на грядах урожая не дали. Рожь не занялась, подсолнечник осыпался, сахарная свёкла выдалась с яблоко. А топинамбур – сколько той «груши» с поля одного. Выкопали, каптенармус всю на выгонку самогона для очистки «свечей» (спецназовские фильтры-респираторы заправляемые в нос) пустил. Укроп и петрушка (одни только и порадовали) – не еда. Так тем разом посчитали.

Настала осень, мы к концу второго её месяца прикончили остатки урожая, половину третьего пробавлялись одним жмыхом подаренным мирнянами-соседями. А когда неделю уже голодали, прапорщик Лебедько упросил полковника построить роту и отвёл на Дальнее поле.

…Этот клубень, из зубчика чесночного возросший, оказался значительно большим в размерах, по форме и цвету походил на банан, с одного конца имел усы корней, с другого прозрачный пузырь с букетиком голубых цветочков внутри.

– Анютины глазки, – удивился цветам ефрейтор Селезень, командир развеотделения.

– Угадал, – сказал прапорщик. – Овощ этот я «оскоминой» назвал. – Подкопал клубень, вытащил и показал сеть переплетённых корней с густо посаженными оскоминами, – А корни эти «оскоминицей» назвал майор Каганович, по аналогии с грибницей.

Кому пробу снимать, бросили на пальцах – выпало ефрейтору Селезню. Усы и пузырь оторвал, слупил снаружи жёлтую изнутри красную кожуру – обнажилась чёрная, против ожидания, мякоть, приятно душистая. Смельчаки «свечи» из носа вытащили и понюхали. Один не удержался, надкусил. Рожу так скривил, что земляки «увидели Москву» и слюну пустили, а небёны, совсем пацаны, – слезу от отчаянья.

На ужин того дня я подал пюре из толчёного топинамбура с перетёртой оскоминой и крупно порубленной солью. Впервые за две последние недели ели не с горстку смеси из засушенных петрушки и укропа, а ложками из котелков, в которых «Отраду» (так зампотылу назвал пюре) я украсил «анютиными глазками» и, гордо представив блюдо салатом, подал к столу. Серая кашица, белые кристаллы соли, голубенькие цветочки поверху: живописно было, но салатом называть не прижилось. Ели. Земляки «Москву смотрели», небёны плакали – от нехватки. Отказникам Франц Аскольдович приказал: «Пищу принять! – и добавил, сам испробовав: – За салат сойдёт, но по правде больше на пюре походит. Ешьте, альтернативы нет. Злаков осталось только-только отсеяться. Если к весне не заберут с острова – упаси, конечно, Господь, – землю под рожь рыхлить попробуем на глубину десяти-четырнадцати сантиметров, пятую часть поля на глубину шести-семи сантиметров – поэкспериментируем. И поливать… не сразу. Сразу, только экспериментальную часть поля, следом за сеятелями».

Воду для полива таскали в школьных ранцах клеёнчатых – пригодились.

Грянула зима, чуть ноги не протянули. Петрушка с укропом и «Отрада» спасли!

Во взводе все исхудали, кости да кожа, только каптенармус с зампотылу одни с виду остались в теле, будто и не голодали вовсе. Наоборот, Лебедько, тот располнел безобразно: жиром оплыл, что тот борец японского сумо. Майор не поправился, остался тощим, но с животиком, и выглядел сытым и бодрым, в столовой добавки не просил. Я этому, как повар, сильно дивился. В миску Лебедько накладывал два черпака, полчерпака от своей порции ссужал Каганович, но и эта почти тройная порция спецназовцу, амбалу нестандартных габаритов, червячка не заморить, а такому великану – на понюх. Правда, прапорщик с майором ни чем не брезговали: ночами наведывались ко мне в столовую (я здесь спал – сторожил провиант), запирались в стряпной и варили себе очистки топинамбура. К их запаху примешивался густой дух, какой забредал в мою каморку с напоминанием то ли запаха ржаного теста подходящего, то ли браги укрытой. Подумал, запах ягоды-оскомины, позже узнал, что майор и прапорщик очистки с оскоминой не все съедали, гнали из них самогонку. Первач даже Каганович попивал. Вскорости к «пойлу» (по выражению майора-язвенника) пристрастился и весь взвод. По моему настоянию – мне ведь к столу подавать – самогонку ту прозывали «киселём». От комроты поначалу скрывали, но как-то – я в трапезной надраивал пол, забыл убрать жбан с полки – попробовал и после чаю и компоту предпочитал киселёк. Пил и ягодой – лейтенант медслужбы Комиссаров «овощ» упорно называл ягодой – закусывал. Киселём каптенармус приноровился чистить спецназовские респираторы – «свечи», которые реаменированные не спецспиртом, а самогоном, окрестил «макариками». Ему на Дальнее поле сходить оскомины набрать, деревню под «миской» оставить нет проблем: запас спецфильтров, «макариков», их очистка и укомплектование ими поясных табельных пеналов – в ведении его, каптенармуса.

Долгожданной весной зампотылу, получив отказ комроты занять семян, вернулся из Мирного с предложением тамошнего председателя колхоза «Мирный» обменять наши комлоги на их семена с химудобрениями. Перед высадкой в ЗемМарии комлоги заперли в ротном сейфе, секретными были, поэтому в смотровой гауптвахты фильтры изъять, вообще открыть сейф, командир не дал. На Бабешке комлоги оказались бесполезными. Вроде сигнал был, доставал, но где-то в акватории острова, должно быть, действовала «глушилка». Мирнян заинтересовали не как средство связи, а якобы как калькуляторы. Это уже позже прознаем, что, на самом деле, рыбаки на своих сейнерах девайсы использовали в качестве эхолотов, выискивали рыбьи косяки. В отдалении от Бабешки ловили в эфире переговоры пиратов и успевали оторваться от их шаров, оставив на плотах отступное – по паре разделанных и зажаренных акул. Оно – лишение комлогов (не всех, части) – и к лучшему для нас оказалось: у рыбаков улов повысился, ворванью и вяленой рыбой одаривали не скупясь. Обменяться полковник Кагановичу разрешил, согласуясь с тем обстоятельством, что химудобрений к семенам мирняне первым разом нам не придали.


Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
На страницу:
1 из 1