Рамзес Корчагин

Предисловие

Данное произведение, безусловно, не несёт в себе ничего оскорбительного ни по отношению к вам, читателям, ни тем более по отношению к персонажам.

Наличие нецензурной лексики лишь показывает, что делает с хорошими людьми тяжёлая жизнь без любви и внимания к своей судьбе.

Все персонажи вымышлены, любые возможные совпадения с реальными людьми, событиями и явлениями случайны и ненамеренны.

Вступление

В Зани наконец-то настало воскресенье. Это был тот редкий день недели, когда город словно выдыхал после шести дней лихорадочной суеты, когда даже самые отчаянные дельцы и бандиты позволяли себе хотя бы пару часов забыть о делах. Утро. На улицы города опустился густой, молочно-белый туман, который всегда казался Рамзесу живым существом: он лизал стёкла домов, заползал в подворотни, прятал от посторонних глаз грязные тайны этого района. Рамзес проснулся в своей маленькой квартире в дешёвом жилом кооперативе на краю города. Кооператив носил странное, почти издевательское название «Розовый фламинго», что подтверждалось выгравированным изображением экзотической птицы на фасаде здания — некогда изящным, а теперь облупившимся и похожим на насмешку над былыми амбициями. На диване были разбросаны вещи вчерашней (очередной) подруги: кружевные тряпки, туфли на шпильке, дешёвые бусы. Мебель перевёрнута, на столе — настоящий хаос из пустых бутылок, окурков и засохшей еды.

Корчагин открыл мутные, воспалённые глаза, с трудом сфокусировал взгляд на грязном потолке, вылез из-под дивана (видимо, туда он скатился во сне) и пробормотал сиплым, незнакомым даже самому себе голосом: — А вот и утро, бл*! Голова, моя голова… — Он схватился за виски, словно пытаясь удержать черепную коробку от неминуемого разрыва. Каждое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью, во рту было сухо, как в пустыне Сахара.

Он с трудом приподнялся, пошатываясь, цепляясь за стены, словно пьяный матрос во время шторма, и пошёл к месту, где должна была висеть его куртка — к вешалке около двери из квартиры. Разумеется, её там не оказалось — она валялась в противоположном углу вместе с целой кучей ещё каких-то вещей: чьих-то джинсов, рваной рубашки и даже одного потерянного носка. Рамзес с трудом, переступая через обломки вчерашнего веселья, доплёлся до куртки, грубо схватил её и начал обшаривать карманы с такой яростью, будто от этого зависела его жизнь. В них не было ничего. Ни копейки. Ни даже завалящей мелочи.

— Так… Мои 2 тысячи рублей… Ну и где?! — Он замер, тупо уставившись в одну точку, а потом его воспалённый мозг начал медленно, как старая машина, прокручивать события вчерашнего дня. Вспышка: смех Элен, бокал дешёвого шампанского, какая-то бумага, которую он подписал не глядя. — Сука! Элен! — Начал звать он, сначала тихо, потом всё громче. — Элен! Иди ко мне, зайчик!

Но лишь молчание было ответом. Пустая квартира дышала сквозняком из разбитого окна. Никто не отзывался и никто не приходил. Рамзес открыл свой кошелёк — потёртый, кожаный, подаренный отцом много лет назад — он, конечно же, был пуст. Затем Рамзес запустил руку в потайной карман, который был специально пришит на подкладке куртки, где он хранил паспорт. Паспорта тоже не было.

— Обокрала, сука! — Догадался Рамзес, и его осенило: она вычистила всё до нитки. — А вчера ещё по-французски говорила, шлюха! «Мерси», «салью» — туда-сюда…

Корчагин оделся наспех, натянул на себя то, что ещё выглядело более-менее сносно: брюки с пятном от красного вина, рубашку без двух пуговиц, пиджак с вытянутыми локтями. Он подошёл к грязному, заляпанному и изгвазданному отпечатками рук зеркалу. Перед ним было странное существо: небритая физиономия с чёрными кругами под глазами, растрёпанные волосы, торчащие в разные стороны, наспех одетый мятый костюм и блудливая, совершенно неуместная сейчас улыбка. Рамзес снова вспомнил вчерашний день — как они танцевали на столе, как он хвастался перед ней своей «элитной» недвижимостью, — улыбнулся сам себе, а затем попытался открыть входную дверь. Но она была заперта, а ключа в замке не было. Корчагин опустил руку в тёплый карман брюк, пошарил там, вывернул его наизнанку, но ключа не оказалось и там.

— Бл*! — Выругался он громко, так, что эхо пронеслось по пустой квартире, и тут же пожалел о том, что вчера связался с Элен. — Ну и сука! — Он пнул ногой пустую бутылку, та отлетела к стене и разбилась.

Рамзес Корчагин присел на коврик возле двери — старый, выцветший, с дырой от сигареты — закрыл лицо руками и задумался о своей жизни. О том, как он, сын крупного бизнесмена, докатился до такой жизни. А затем, словно бы что-то невидимое, какой-то внутренний голос или ангел-хранитель, который ещё не окончательно бросил его, подсказало ему, как действовать дальше. Рамзес приподнял коврик — и о чудо! — обнаружил там ключ и аккуратно сложенную купюру в 50 рублей. Он улыбнулся — впервые за это утро искренне — и вышел на улицу, где, щурясь от бледного утреннего света, пробивающегося сквозь туман, направился в сторону ближайшего ларька.

Здесь на свои последние 50 рублей он купил бутылку водки — дешёвой, палёной, пахнущей ацетоном — и вернулся домой, где, будучи весьма довольным тем фактом, что всё-таки он нашёл деньги, с удовольствием опорожнил всю бутылку за пару минут, закусив собственным кулаком.

1. Неожиданный поворот событий

Рамзес Корчагин продолжал сидеть возле двери, прислонившись спиной к холодной стене, и всё ещё думал о своей никчёмной, бессмысленной жизни, когда в дверь внезапно постучали. Стук был требовательным, властным — таким стучат только люди, привыкшие, что им открывают немедленно. Он приподнялся, с трудом удерживая равновесие после выпитой на голодный желудок водки, посмотрел в мутный, заляпанный глазок и увидел… её! Это была Элен! Она стояла на лестничной клетке, поправляя волосы, и выглядела на удивление довольной.

Рамзес, движимый животной злостью и желанием высказать всё, что он о ней думает, распахнул было дверь, но к счастью, не успел снять дверную цепочку — эта старая привычка, оставшаяся ещё от отца, спасла его от немедленной расправы. Поэтому ему достаточно быстро удалось захлопнуть дверь снова, едва не прищемив пальцы. Дело было в том, что на лестничной площадке, кроме Элен, стоял ещё и местный участковый Дар Лимов — толстый, вечно небритый мужик с заплывшими глазами — в сопровождении нескольких полицейских в чёрной униформе.

— Гражданин Корчагин! — Рамзес услышал грубый, металлический голос одного из полицейских. — Открывайте дверь немедленно! Это официальное требование!

— Зачем? — решил он потянуть время, надеясь, что это какой-то глупый розыгрыш или ошибка. — Говорите так. Я вас отлично слышу и через дверь.

— Вы должны уйти из этой квартиры. У вас есть пять минут на сборы.

— То есть как это «уйти»? — Рамзес опешил, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна паники и ярости. — Вы выгоняете меня из моей квартиры?! Это незаконно! Я здесь прописан!

— Не Вашей, Рамзес, — подключился в беседу участковый Дар Лимов, его голос звучал на удивление спокойно и даже с какой-то фальшивой жалостью. — А этой милой дамы, Элен. У неё на руках все документы. Так что не устраивайте сцен, собирайте вещи и выходите по-хорошему.

— Как это?! Здесь были прописаны вначале мои родители, а затем уже я, — ответил Рамзес, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, и попутно, на подгибающихся ногах, начал отступать к балкону, словно загнанный зверь.

— Может быть, — согласился полицейский с лёгким, пренебрежительным смешком. — Но сейчас здесь прописана Элен. У нас есть официальная бумага с Вашей подписью, гражданин Корчагин. Подпись заверена. Или вы хотите сказать, что это подделка?

Рамзес замер. И тут его накрыло воспоминанием: вчера, когда он был уже мертвецки пьян, когда его сознание плавало где-то между реальностью и алкогольным бредом, Элен, ласково воркуя на ухо, попросила его подписать какую-то бумагу.

«Просто разрешение на вывоз мусора, милый, ничего страшного», — говорила она, а он, едва держа ручку в дрожащих пальцах, поставил свою закорючку, не обратив ровным счётом никакого внимания на то, что подписывает.

«Так вот, что это была за бумага! — Подумал Рамзес, и холодный пот выступил у него на спине. — Какая же она сука! Как ловко всё провернула…»

На последующие вопросы полиции — «Выходите сами, гражданин, или нам взламывать?», «Где ваши документы?» — Рамзес уже не отвечал. Он действовал на автомате. Открыв балконную дверь, которая жалобно скрипнула ржавыми петлями, он выглянул вниз. До земли было высоко, но выбора не оставалось. Он перекрестился — привычка, оставшаяся от матери — и выпрыгнул на улицу. Приземлился он на что-то мягкое, вонючее и податливое. А затем, шатаясь и не веря своему счастью, пошёл по дороге куда глаза глядят. Ему, конечно, дважды повезло. Во-первых, то, что полицейские решили схалтурить, поленились и не послали одного человека на стражу окон с чёрного хода. А, во-вторых, что прямо под его окнами располагалась огромная мусорная куча — многолетнее хранилище отходов всего района, — которая смягчила его падение. А вонь от неё… В этом районе уже все давным-давно привыкли к этому запаху, как к родному.

***

Полицейские ещё некоторое время пытались решить вопрос с проникновением в квартиру разговорами — стучали, угрожали, требовали, — но, видя, что уже давно им никто не отвечает и в квартире стоит зловещая тишина, взломали хлипкую дверь ногой и, войдя внутрь, увидели, что квартира пуста. Через открытый балкон в квартиру проникали холодный ветер и устойчивый, тошнотворный запах помойки с улицы. Элен, что несказанно удивило Дара Лимова, настоятельно попросила не заводить дело на Рамзеса. «Не стоит портить себе статистику, — сказала она, сладко улыбнувшись. — Человек сам ушёл, зачем нам лишние хлопоты?»

Потому что никакого смысла в уголовном преследовании не было. Она получила квартиру, о которой даже не могла мечтать ещё несколько дней назад — пусть и в убогом районе, но своя крыша над головой! Да и как она могла получить квартиру сама, без необходимой помощи влиятельных людей? Её работа проституткой этому явно не способствовала. Да и, кроме того, к приезжим из Средней Азии в районе, где располагался кооператив «Розовый фламинго», относились весьма странно, двойственно. С одной стороны, их все жалели, подкармливали, пытались помочь, но если они у всех на виду пытались сделать что-то противозаконное по мнению местных жителей… На следующий день их могли просто не найти. Раствориться. Испариться. Впрочем, кому нужно было бы искать приезжих проституток? Никому.

Надо сказать, что в других районах города всячески опасались появляться здесь. Ведь тут царили полное беззаконие, самоуправство со стороны коррумпированных местных полицейских и настоящий бандитский беспредел. Лишь те, кто здесь родился и вырос, кто знал все подворотни и расклады, могли спокойно и беспрепятственно перемещаться по улицам, не опасаясь получить заточкой в бок под дых или случайную пулю во время разборок местных группировок…

А когда-то, каких-то двадцать лет назад, здесь было элитное жильё. Светлое, дорогое, престижное. Отец Рамзеса Корчагина был главой местного кооператива и крупным бизнесменом, всячески способствовавшим росту и благополучию района. Он строил школы, больницы, детские сады. Но после очередного покушения конкурентов — пуля настигла его в собственном автомобиле — он скончался на руках у сына, а пост главы плавно ушёл его заместителю, Денису Коревягину. Он, конечно, не был столь благостным и праведным, как его предшественник, но и он сумел кому-то насолить, перейти дорогу не тем людям, так что достаточно скоро был убит и он — найден в лифте с перерезанным горлом. А кооператив после этого был быстро наводнён маргиналами, спекулянтами, аферистами и прочими мелкими бандитами. Часть прежних жителей вовремя съехала в другие районы, продав квартиры за бесценок, а Рамзес был вынужден остаться, так как не смог найти необходимую сумму для обеспечения своего переезда и постепенно, год за годом, стал превращаться в такого же маргинала, как и все остальные — пьющим, грязным и никому не нужным.

***

…Рамзес Корчагин отошёл от своего дома не настолько далеко, чтобы не видеть его. Он остановился за углом, тяжело дыша, отряхивая с пиджака остатки мусора. Здесь, в соседнем доме, где уже давно не было никакого кооперативного жилья, а все квартиры были в частной собственности, проживал его давний, ещё с детского сада, друг — Костя Рягин.

Именно отсюда, от его двери, Рамзес решил начать свой долгий путь мести Элен, вернуть законное жильё, и, кто знает, может быть, даже переменить всю ситуацию в районе в целом, вернуть ему былое величие. С этой мыслью он постучал в дверь к Косте.

2. Рамзес начинает действовать и чем закончилась его прогулка

На следующее утро, после бессонной ночи на продавленном диване у Кости Рягина, Рамзес Корчагин, наконец окончательно протрезвевший и приведший мысли в порядок, решил прогуляться по району. Не просто так, а с разведкой.

Он вышел на центральный проспект — широкую, когда-то парадную улицу, а теперь заставленную палатками с дешёвым ширпотребом — и зашагал прямо по асфальту, местами потрескавшемуся и заросшему сорняками. Он тщательно оглядывал все окрестности, подмечая мельчайшие детали: кто стоит на углу, какие машины припаркованы у администрации, кто входит и выходит из подъездов, стараясь продумывать свои дальнейшие действия, как шахматист на несколько ходов вперёд.

Одет Рамзес был так же, как и всегда: мятый, неглаженный костюм болотного цвета, грязные, стоптанные ботинки и разодранная в нескольких местах куртка на синтепоне. Однако, переосмыслив за эту ночь свои жизненные принципы и взгляды, он всё-таки причесался, наскоро побрился дешёвым одноразовым станком, и его осунувшееся лицо уже не сопровождала столь знаменитая «корчагинская улыбка» — наглая, пьяная и самодовольная. Теперь в его глазах читалась холодная решимость.

Рамзес Корчагин решил направиться к главе кооператива «Розовый фламинго» и переговорить о сложившейся ситуации именно с ним, как с высшей инстанцией. Андрей Сергеевич Короненков, по кличке «Корона», в прошлом заключённый центральной тюрьмы Зани, отсидевший срок за разбой, возглавил кооператив всего лишь пару лет назад, но за это время успел значительно подняться, обрасти связями и деньгами. Он весьма выделялся на общем фоне убогих жильцов — ездил на чёрном джипе, носил дорогие часы — но это никого ровным счётом не беспокоило. Все боялись.

Администрация кооператива располагалась не в самом жилом здании, где раньше жил Корчагин, а в старом, дореволюционном особняке XIX века, который являлся памятником архитектуры и должен был бы охраняться законом, но здесь, в окрестностях «Розового фламинго», всем было глубоко наплевать на закон. Всё здание было изрисовано безвкусными граффити, в некоторых местах на первом этаже выбиты стёкла, обваленная лепная штукатурка обнажила старинные, обожжённые кирпичи… И лишь второй этаж, где, собственно, и находился кабинет Короненкова, был более-менее приличным: пластиковые окна, кондиционер, железная дверь.

Рамзес Корчагин вошёл в здание, прошёл мимо сонного охранника, который даже не поднял головы, и направился прямиком в офис главы кооператива. В кабинете не было никого, и, несмотря на то, что этот факт весьма удивил Рамзеса — он ожидал увидеть приёмную, секретарш, — он решил воспользоваться ситуацией, чтобы найти что-нибудь, что могло бы ему помочь. Но, открыв ящик стола — массивного, дубового — Рамзес увидел лишь свежие выпуски глянцевых журналов: «Playboy», «XXL», «Максим», аккуратно разложенные по стопкам. Он так увлёкся разглядыванием картинок, что не заметил того, как в кабинет бесшумно вернулся Короненков.

— Итак, — спокойно, даже ласково произнёс глава кооператива, скрестив руки на груди и глядя на Рамзеса сверху вниз. — Это здесь кто? Мышь у меня в амбаре?

— Это обманутый вами честный житель «Розового фламинго»! — выпалил Рамзес, выпрямляясь. — Это я, Рамзес Корчагин! И я пришёл к Вам, чтобы решить очень важный вопрос, касающийся справедливости…

— Насчёт журналов? — Короненков прищурился и посмотрел прямо в лицо Корчагину, изучая его, как букашку под микроскопом. — Хорошо, я сделаю так, чтобы они доставлялись в каждую квартиру… Первый месяц бесплатно, а там посмотрим, кому что по карману…

— Нет! Я не насчёт этой порнухи!!! Я требую восстановить мои права на жилплощадь! Я…

— ЧТО?! — Мигом побагровел Короненков, его шея налилась кровью. — Вы называете это искусство — порнухой?! Да знаете ли Вы вообще, что такое настоящее искусство, быдло вы эдакое?!

— Конечно, знаю, — неожиданно для самого себя твёрдо кивнул Корчагин. — Энгр, Пикассо, Ван Гог… Я учился в художественной школе, между прочим!

— Молчать! — взревел Короненков так, что задребезжали стёкла. — Немедленно убирайтесь из моего офиса, пока я не позвал своих ребят!

Короненков резко оттолкнул Рамзеса в сторону, сел за стол и начал что-то оживлённо, с нажимом, писать на официальном бланке с эмблемой кооператива — розовым фламинго на закате.

— Извините, — Корчагин решил сделать последнюю попытку, пересиливая страх. — Но у меня к вам серьёзный разговор…

— Вы всё ещё здесь?! Я же сказал Вам убираться, мусор! Вы что, русским языком не понимаете?!

— Я не уйду, пока Вы не выслушаете меня! — резко произнёс Рамзес, ударив кулаком по столу.

— Что ж, очень хорошо, — неожиданно улыбнулся Короненков, и улыбка эта была страшной. Он встал из-за стола, не спеша обошёл его и открыл дверь в коридор. — Очень хорошо… Эй, Матвей! — На пороге мигом вырос огромный, как шкаф, охранник с бычьей шеей и маленькими, злыми глазками. — Заберите этого… м-м-м… человека и объясните ему на доступном языке, что значит уважать власть и почему не следует ей хамить, сидя на шее у государства. И да, я ещё разберусь, где вы были и почему эти… м-м-м… товарищи беспрепятственно шастают по секретному объекту, как к себе домой!

Рамзеса грубо схватили за локти, вывернули руки и выволокли в коридор. Он попытался было что-то произнести, какую-то жалкую речь о правах человека, но от удара тяжёлым предметом — кажется, резиновой дубинкой — по голове сзади, моментально отключился, потеряв сознание, и его поволокли вниз по лестнице.

3. Рамзес встречает Деревяшку

Очнулся Рамзес в камере предварительного заключения — сырой, вонючей, с ржавыми нарами и зарешеченным окном под самым потолком. Голова гудела, затылок был в запёкшейся крови. Он с трудом сел, огляделся и понял, что именно здесь, в этом бетонном мешке, ему предстоит провести ближайшую неделю, а может, и больше, если Короненков решит его подзадержать. Но вскоре произошла встреча, которая изменила его взгляды на будущее и дала ему надежду.

Через пару часов в эту же камеру буквально втолкнули человека, которого Корчагин поначалу не узнал — настолько тот был избит и грязен.

Это был молодой человек лет двадцати, с живыми, умными глазами, которые даже сквозь синяки светились каким-то внутренним огнём. Лишь потом, присмотревшись, Рамзес понял, что это был его старый друг и товарищ — Виталий Коревягин.

Они вместе учились в школе за одной партой, а потом вместе работали на заводе точного машиностроения, который принадлежал отцу Корчагина. Но после смерти отца завод пришёл в полный упадок, станки растащили, цеха опустели, и все рабочие разбрелись кто куда: кто-то уехал в другие районы и города, кто-то спился, а кто-то и вовсе стал работать помощником Короненкова, поставляя ему крышу.

Но Виталий Коревягин не принадлежал ни к тем, ни к другим. Он, как и Корчагин, остался в районе. Единственным отличием было то, что он не стал спиваться и вести разгульный, пустой образ жизни, а стал заниматься столярным делом — настоящим, мужским ремеслом. Его изделия — резные наличники, деревянная мебель, иконостасы — отличались высоким качеством и даже славились за пределами района, а за то, что он виртуозно работал с деревом, он получил прозвище «Деревяшка».

В КПЗ он попал за то, что на сходе жителей публично призывал свергнуть Короненкова, назвав его вором и оккупантом. Хоть район и превратился из передового в самый грязный по репутации, уголовный кодекс здесь продолжали чтить, но своеобразно. И, таким образом, в соответствии с рядом натянутых статей («призывы к массовым беспорядкам», «оскорбление представителя власти»), Коревягину предстояло провести за решёткой чуть больше двадцати лет. На следующий день его увели, грубо посадили в закрытый грузовик с решётками и отправили неизвестно куда — скорее всего, в колонию строгого режима на Север. Но перед тем, как конвойные затолкали его внутрь, он успел повернуться к Рамзесу и сказать ему то, что запало в душу навсегда:

— Рамзес! Ты должен всегда оставаться самим собой, несмотря ни на что. Слышишь? Ни на что! Пусть это чревато тем, что тебя посадят в тюрьму, могут даже убить, особенно здесь, в нашем проклятом кооперативе… Но вспомни то, что говорил твой отец моему, когда мы были детьми: «Цель жизни — не шумиха и даже не успех; позорно ничего не знача быть притчей на губах у всех!». Не будь притчей, Рамзес. Будь человеком.

Рамзес не мог забыть эти слова. Они стучали в висках, как набат. Его отец, интеллигентный и образованный человек, увлекался русской и зарубежной поэзией, а Борис Пастернак был одним из его любимых поэтов. И эти слегка изменённые, подстроенные под жизнь строки из стихотворения «Быть знаменитым некрасиво…» стали главным девизом отца Корчагина. И теперь, по иронии судьбы, они стали маяком и для самого Рамзеса.

***

Спустя пару дней — как он понял, по звонку сверху, потому что Короненков решил не связываться с дальнейшими разбирательствами — Рамзеса выпустили, вытолкали на улицу, прямо в грязь.

Он постоял, щурясь на свет, и принял твёрдое решение: он найдёт и уничтожит (морально или физически) тех, кто виновен в смерти его отца; тех, кто привёл некогда самый благополучный квартал города в состояние зловонного отстойника, а власть над кооперативом оказалась в руках у коррумпированного уголовника с криминальным прошлым.

Кроме того, он непременно хотел вернуть свою квартиру — кровь предков, единственное наследство. Но для того, чтобы заняться всем этим серьёзно, с холодной головой, ему пришлось на некоторое время уехать отсюда.

Из этого гиблого места, где людская гниль буквально проступала из каждой щели, где воздух был пропитан предательством и страхом.

4. Как Рамзес нашёл свою родню

Рамзес решил пожить в соседнем, благополучном районе, где у него, как он смутно помнил, всё ещё оставались родственники по материнской линии. Именно с ними, единственными, кто его ещё не предал, он и решил обсудить возникшую проблему. Проблему, получившую в его голове громкое название «Квартира и Элен». Он представлял этот разговор как суд, как исповедь.