Риола

Торр, каменщик с тяжёлой челюстью, переминался с ноги на ногу. Глаза у него были как у человека, который видел, как рушатся стены, и после этого перестал верить стенам. Руки он держал скрещёнными, и от этого казался ещё шире, чем был.

На правом плече его куртки белела бетонная пыль. Он пришёл прямо от западной кладки и явно собирался вернуться туда сразу после Совета. Торр не любил разговоров, которые нельзя было измерить локтями, взвесить в руках или проверить ударом молотка. Всё, что не поддавалось такой проверке, он заранее считал ненадёжным.

Велка, сухая женщина с обожжёнными руками, стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди. Она отвечала за воду и мох, и на неё можно было смотреть, как на весы: что бы ни происходило, она уже знала цену этому. Смотрела на всех так, будто пересчитала каждого — и заранее.

Ожоги на её ладонях были старыми, но на рассвете всегда наливались краснотой. Когда-то фильтр вспыхнул у неё в руках: вода не загорелась, а повела себя так, словно внезапно вспомнила о пламени. Велка выжила, фильтр восстановили, а после этого она перестала доверять даже чистой воде. Каждое ведро проходило через неё не только по списку, но и через взгляд, запах, вес.

Орн, один из лидеров общины, молчал. Лицо у него было иссечено мелкими шрамами — не боевыми, бытовыми, от осколков, от ветра, от работы, от лет, которые здесь шли не по-людски. Он не был стар, но голос его давно имел вес.

Орн умел молчать так, что другие начинали слышать собственные слова яснее, чем им хотелось. Он не торопил и не подсказывал, не поддерживал кивком. Поэтому рядом с ним даже уверенные люди говорили осторожнее. Сейчас он смотрел на Сколара, но время от времени переводил взгляд на край площадки, где стоял Гвард.

Сбоку, чуть позади взрослых, стоял Джови, молодой парень с пустой корзиной в руках. Он старался казаться просто помощником на подхвате, но взгляд его то и дело возвращался к двоим, которые стояли у края площадки. Он молчал, слушал, запоминал. Пальцы его потирали прутья корзины, и от этого по всей площадке разносился тихий, как дыхание, шорох.

Корзину ему следовало уже отнести к сушильным навесам. Велка дважды взглянула в его сторону, но не прогнала. Возможно, решила, что один пропущенный рейс не изменит дневного запаса. Возможно, хотела, чтобы он сам услышал, чем заканчиваются разговоры о дальних дорогах. Джови делал вид, будто не замечает её взгляда.

У дальнего бетонного блока стояла Риола.

Ей было двадцать пять. Среди обветренных жителей острова она выделялась спокойной осанкой, ясными чертами и почти неподвижным взглядом. Её красота не располагала к близости — скорее заставляла держаться на шаг дальше. Люди украдкой смотрели на неё чаще, чем на других, но редко подходили первыми. Эта красота не была мягкой, не была уютной — в ней было что-то дикое, отстранённое, будто она не вполне принадлежала этой земле, будто её принесло сюда из какого-то другого, не сломленного мира и она до сих пор не решила, уходить или остаться.

Одни считали, что дело было в её глазах, слишком спокойных для человека, выросшего рядом с полями Метаморфоз. Другие — в том, как она двигалась, словно заранее знала, где окажется нога и какой камень выдержит вес. О Риоле говорили редко и вполголоса. О ней шептались, будто она слышит больше, чем показывает, и помнит то, мимо чего проходят остальные.

Риола всегда была сама по себе.

Она стояла чуть в стороне, не рядом ни с кем. На плече — ремень с инструментами, на запястье намотана тонкая медная проволока, потемневшая от пота и времени. Она не вмешивалась. Только наблюдала, и в этом её наблюдении было что-то от птицы, сидящей на ограде и решающей, стоит ли взлетать.

Гвард стоял ближе к краю площадки, неподвижный и молчаливый.

Он чувствовал на себе взгляды, но не отвечал на них. Ему были знакомы и недоверие, и раздражение, и тот особый интерес, с каким люди смотрят на человека, побывавшего там, куда сами они не пойдут. Рассказывать им было бесполезно. Поля Метаморфоз плохо укладывались в слова, а слова, которыми всё-таки удавалось их описать, неизбежно звучали как ложь.

Ветер трогал его волосы, сбивал хохолок на макушке, и тот поднимался, как гребень. Прут за поясом был длинный, тёмный, с зазубриной на конце, и Торр, глянув на него, едва заметно скривился.

Для Торра этот прут был испорченным железом. Из такого куска можно было сделать два крепления, три скобы или несколько крюков для тросов. Гвард видел подобные взгляды и раньше. Каждый раз ему хотелось спросить, сколько скоб способны остановить то, что однажды вышло за границы законов, но он молчал. Совет ещё не начался, а оправдываться он не собирался.

Сколар стоял чуть позади и ждал. Он не переминался, как Торр, не скрещивал рук, как Велка, — просто стоял, сунув пальцы под лохмотья, и смотрел поверх голов, на линию горизонта, будто уже видел там то, о чём собирался говорить.

Наконец он вышел вперёд.

Сколар двигался не как проситель, а как человек, не раз стоявший перед толпой и знавший: первые слова значат меньше, чем пауза после них. Лохмотья висели на нём почти торжественно, как старая форма, утратившая смысл, но не память. Под ними угадывались слои одежды — тёмная куртка с потёртостями, что-то вроде накидки на плечах, — и всё это выглядело так, будто когда-то имело другой цвет, другое назначение, другой мир.

При каждом шаге под одеждой что-то едва слышно позвякивало. Возможно, застёжка, металлический футляр или один из тех бесполезных предметов, которые Сколар таскал с собой годами и никому не показывал.

Некоторые из собравшихся переглянулись. Переглядывались без улыбок, одними глазами, как люди, которые заранее знают, чем закончится разговор.

Торр криво усмехнулся.

— Ну что, Сколар, — сказал он, — опять решил поучить нас, как жить?

Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у того, кто много кричал против ветра. Слова он выговаривал лениво, но в них всё равно звенела заноза.

По кругу прошёл сдержанный смешок — короткий, как кашель. Кто-то хмыкнул, кто-то опустил глаза, чтобы не показывать улыбку. Смех этот был не обидный, а какой-то обречённый, будто все уже слышали эту сцену, и она им надоела.

Сколар приходил на Совет и раньше. Иногда предупреждал о смещении границы, иногда просил не разбирать старые механизмы, назначения которых никто не понимал. Порой его советы оказывались полезными, но это не делало его своим. Скорее наоборот: каждый подтвердившийся прогноз напоминал людям, что старик знает нечто, чего не объясняет до конца.

Сколар не отреагировал. Даже не посмотрел на Торра. Он стоял и ждал, пока смех уляжется.

Марен разлепила губы. Губы у неё были сухие, в трещинках, и голос прозвучал негромко, но так, что все разом обернулись к ней:

— Говори, зачем собрал.

Сколар кивнул — не ей одной, всем сразу.

— Вы все знаете, что остров уменьшается.

Никто не ответил.

По восточному краю недавно протянули новую верёвочную линию. Старая провисла над местом, где ещё месяц назад можно было стоять. Теперь под ней медленно ворочалась охристая масса, и дважды в сутки дозорные переносили колышки ближе к центру. Об этом не объявляли. Люди и без объявлений замечали, что путь от стены до колодца стал короче.

Но лица стали жёстче. Это было заметно по скулам, по тому, как несколько человек втянули воздух, по тому, как Велка перехватила свои обожжённые руки повыше, будто ей стало холодно, по тому, как у Торра дрогнул кадык. Не от страха — от того, что правду, сказанную вслух, уже нельзя было сделать неслышной.

Сколар помолчал, давая тишине осесть. Пауза работала на него, медленно, но верно.

— Не сразу, — сказал он. — Не так, чтобы можно было ткнуть пальцем и сказать: вот здесь вчера была земля, а сегодня её нет. Метаморфозы так не работают. Они откусывают по крошке. Размывают края. Меняют плотность. Сдвигают границу. То, что вчера держало вес человека, сегодня уходит из-под ноги. То, что считалось безопасным, начинает пульсировать.

Джови перестал тереть корзину. В памяти у него всплыл участок возле южного навеса, где камень однажды прогнулся под подошвой, как сырое дерево. Ногу он успел отдёрнуть. Через час поверхность снова затвердела, и старшие велели огородить место. На следующий день верёвка вокруг него провисла в пустоту.

Сколар говорил без жестов, только иногда шевелил пальцами, будто перебирал в воздухе невидимые нити. Слова падали ровно, без надрыва, и от этого было только страшнее.

Марен не двинулась. Она смотрела на него в упор, и взгляд у неё был как дверной засов.

— Это все знают.

— Значит, знаете, что мы не сможем чинить остров вечно.

Молчание стало другим — не тишиной, а чем-то плотным, что давило на уши.

Где-то за спинами, у крайнего дома, скрипнул колодезный ворот — звук тянулся, будто его держали за хвост. Кто-то кашлянул, и этот сухой, короткий звук не растворился в воздухе, а остался висеть, лишний и неуместный.

Сколар обвёл взглядом полукруг. Смотрел он недолго, но каждому казалось, что старик задержался именно на нём.

— Мы можем латать стены, сушить мох, гонять воду через тряпки, песок и уголь, пока она не перестанет светиться. Можем переносить дома от края к центру и делить пайки до последней крошки. Мы сильны в этом. Вы сильны.

На этих словах некоторые чуть изменились в лице. Люди не привыкли слышать похвалу. Однако каждый вспомнил работу, которую сделал накануне: уложенный камень, очищенное ведро, укреплённую крышу. На одно короткое мгновение полукруг перестал быть собранием раздражённых людей и снова стал общиной, сумевшей выжить там, где выживать было нельзя.

— Но сила, направленная только на удержание, когда земля уходит из-под ног, становится не спасением, а отсрочкой.

Торр сжал челюсти так, что на виске вспухла жила.

— Отсрочка лучше смерти.

— Да. Если за отсрочкой следует действие.

Велка тут же шагнула вперёд. Сначала не сказала ни слова — одного движения хватило, чтобы все поняли: сейчас она ответит.

— Действие — это когда я утром поднимаю людей за водой, — сказала она, и голос у неё был сухой, как песок на губах. — Когда насос чинят до крови на пальцах. Когда Марен находит, кем заменить больного. А твоё действие — разговоры у синего костра.

Снова несколько смешков. На этот раз они прозвучали злее, короче, будто кто-то стучал костяшками по бетону. Смеялись не все, но достаточно, чтобы Сколар понял: Велка попала в точку.

Сколар принял удар спокойно. Только веки у него опустились на мгновение, а потом он снова поднял взгляд, и в глазах его не было ни обиды, ни гнева — одна усталая ясность человека, который привык, что его не любят.

— Я знаю, что вы обо мне думаете.

— Конечно, знаешь, — отозвался Торр. — Болтливый старик. Слова ты складываешь ловко. Жаль, очаг так ни разу не сложил. От тебя пылью несёт, Сколар. Не работой.

Торр говорил не только за себя. На острове помнили, кто помогал вытаскивать людей после проседания северной стены, кто стоял у фильтров во время болезни, кто отдавал свой паёк детям. Сколара среди них почти не видели. Он появлялся с предупреждениями, исчезал на несколько дней, возвращался с пылью на одежде и новыми словами, которые нельзя было применить к кладке.

Торр перевёл жёсткий взгляд на Гварда, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни злобы — только усталое презрение человека, который умеет работать руками и не понимает, почему другие не умеют.

— А ты, — сказал он, — Гвард. Человек-ветер. Ходишь в поля, возвращаешься побитым, приносишь только синяки. К постоянной работе ты не приспособлен. Почему мы должны тратить на вас время?

Люди согласно загудели. Кто-то фыркнул. Гул этот был негромкий, но дружный, как бывает, когда человек говорит вслух то, о чём другие молчали. Гвард не шелохнулся, но Сколар заметил, как у него напряглась спина под туникой — едва, одними мышцами.

Гвард вспомнил возвращения, после которых не мог разжать пальцы или несколько дней слышал голоса в шуме воды. Он действительно почти ничего не приносил — по крайней мере, ничего, что можно было положить на плиту и предъявить Совету.

— Потому что я знаю, куда идти, — сказал Сколар, не сбиваясь. — Не слух, не сказку — направление к Центру Эксперимента. А он — единственный ходок, способный провести людей через поля Метаморфоз и вывести их живыми.

Он кивнул на Гварда, и половина голов в полукруге повернулась туда же. Гвард смотрел прямо перед собой, в сторону границы, будто разговор шёл не о нём.

Слово «Центр» изменило выражения нескольких лиц. Одни слышали его впервые, другие — слишком часто, но никто не представлял, что оно означало. Для большинства Эксперимент был названием давней катастрофы, удобным словом для причины всего, что невозможно объяснить. У Сколара оно прозвучало как название места, до которого действительно можно дойти.

— Не любите нас — имеете право. Но факты от этого не меняются: нам нужны припасы, вода и один носильщик. Взамен у вас появляется надежда остановить сжатие острова.

Торр засмеялся — невесело, одним выдохом, как выпускают пар из клапана.

— Надежда? Да замолчи ты с этой надеждой. Любой, кто пересекал границу больше трёх раз, меняется. А если вы ошибаетесь? А если остров держится на том, что вы собираетесь тронуть? Мы уже видели, как северная глыба ушла вниз. Без трещин. Без крика. Просто перестала держаться.

Никто не смотрел на север. Там ещё оставались обломки построек, которыми никто не пользовался. После исчезновения глыбы край сделался гладким, почти блестящим, словно остров не разрушился, а был ровно отрезан. Двое людей пропали вместе с ним. Их тел не нашли, и у костра лежали только камни с именами.

Последние слова Торр произнёс тише, почти с уважением к тому, что случилось. С полей донёсся низкий гул — не гром, а будто сама земля перевернулась во сне где-то за маревом. Никто не вздрогнул.

— У вас есть право бояться, — сказал Сколар.

Он произнёс это без насмешки, и от этого стало хуже, чем от любой насмешки. Слова упали в тишину и остались там, как камень, брошенный в пыль.

Торр не сразу нашёлся. Он хотел что-то сказать, уже открыл рот, но вместо слов выдохнул и мотнул головой, будто отгонял муху. Потом всё же ответил, и голос его был ниже прежнего:

— Спасибо за разрешение.

По кругу не засмеялись. На этот раз тишина была другой — не враждебной, а насторожённой.

— Но страх не должен решать вместо разума, — сказал Сколар.

Велка покачала головой. Она не улыбалась. Обожжённые руки её висели вдоль тела, и было видно, что пальцы слегка подрагивают — не от холода, от усталости, которая копится годами и уже не уходит.

— Разум говорит: не трогай то, на чём стоишь.

— Разум говорит: если то, на чём стоишь, тонет — ищи причину.

Между ними возникла короткая пауза, в которой оба утверждения казались одинаково верными. Но остров действительно тонул, и он действительно оставался единственным местом, на котором они могли стоять.

Торр резко выбросил руку, указывая на край острова, где марево уже почти касалось камней. Рука у него была тяжёлая, с обломанными ногтями, и когда он указал, все, даже те, кто не хотел, повернули головы туда же — к охристой, дышащей стене, которая стояла у восточного края, как стоит зверь у изгороди.

— Причина там, — сказал он. — В этом месиве. В земле, которая дышит. В камнях, которые становятся мясом. В воздухе, который звенит перед тем, как разорвать лёгкие. Ты хочешь идти туда. Добровольно. И ещё просишь нас дать тебе людей?

Поля в этот миг будто услышали его. По охристой поверхности прошла тёмная волна, медленная и широкая.

— Не людей. Шанс.

Велка издала короткий звук — не то смешок, не то кашель, и этот звук был суше всего, что она говорила прежде.

— Шанс. Ты говоришь о шансе, как будто мы играем в кости. Мы строим. Мы латаем. Мы держим линию. Это не про шансы. Это про то, чтобы завтра было куда вернуться.

Она говорила быстро, сбивчиво, и было видно, что она не столько убеждает Сколара, сколько пересчитывает всё это для самой себя, вслух, чтобы не сбиться со счёта. Её пальцы шевелились, будто перебирали невидимые узлы — один, второй, третий.

За каждым словом стояло конкретное место. Навес, который просел за ночь. Трещина возле колодца. Запас сухого угля, уменьшившийся быстрее расчётов. Для Сколара всё это было следствиями. Для Велки — утренними задачами, от которых зависело, кто доживёт до следующего утра.

— Держать линию — это важно, — сказал Сколар. — Но линия сжимается. Медленно, но верно. На шаг. На два. Скоро мы будем стоять по колено в хаосе.

Торр хлопнул себя по бедру. Звук вышел плоский, как удар ладонью по сырой глине.

— Старик сказал: все умрём. Давайте дадим ему еды.

Марен подняла руку, не глядя на него.

— Торр.

— А что? Нет, правда. Он ведь к этому ведёт. Мы тут все, оказывается, гниём, а он один нашёл дорогу к спасению.

Гвард слегка повернул голову — совсем чуть, на полпальца. Этого движения не заметил почти никто, но Торр заметил, и по его лицу пробежала тень, как от быстрого облака. Сколар ответил ровно, не повышая голоса:

— Я не говорил, что вы гниёте.

— Пока не говорил.

Гвард знал, что Торр провоцирует не Сколара, а его. Каменщику было проще спорить с человеком, который мог ударить, чем со стариком, отвечавшим только словами. Однако Гвард оставался на месте. Стержень за поясом холодил спину, напоминая о себе при каждом вдохе.

Сколар сделал вдох, длинный, будто набирал воздух для прыжка. Грудь под лохмотьями поднялась и опустилась. Ветер донёс с полей запах озона, и кто-то из стоявших сзади зажал нос — не от вони, а от привычки.

— Я говорил, что вы стоите перед выбором. Либо продолжать укреплять то, что исчезает, либо рискнуть частью сил ради возможности изменить причину.

Велка шагнула ближе, и теперь между ней и Сколаром было не больше трёх шагов. От неё пахло золой и мокрой тканью, и ещё чем-то кислым, как от старых ран.

— Часть сил? У нас нет лишних сил. У нас каждая рука расписана. Каждый инструмент на счету. Каждый кусок мха просушен и записан. Ты заберёшь верёвки — кому-то не хватит на работу. Заберёшь фильтры — кто-то выпьет мутную воду. Заберёшь человека — кто его заменит?

Она знала точные числа. Двадцать семь исправных вёдер. Девять длинных верёвок, из которых две начинали гнить. Четыре запасных фильтрующих полотна. Шесть человек на воде, восемь на укреплениях, остальные — там, где возникнет необходимость. За словами Сколара она видела не путь, а пустые места в этих расчётах.

Она выговаривала каждое слово отдельно, как отрезала, и с каждым словом её голос поднимался, но не срывался — оставался ровным, только становился тоньше, как натянутая до предела струна.

— Вы говорите так, будто порядок, который вы построили, вечен, — сказал Сколар.

Марен выпрямилась. Молоток на её поясе качнулся и ударил по бедру, негромко, как предупреждение.

— Нет. Мы говорим так, будто он наш.

Даже ветер словно задержался между балками. Слово «наш» не требовало объяснений. Оно включало в себя каждую стену, каждый ожог, каждую ночь у границы и каждого человека, чьё имя осталось у костра. Сколар мог говорить о мире. Марен говорила о том немногом, что люди сумели у него отвоевать.

Это был сильный ответ. Даже Сколар не сразу нашёл слова. Он открыл рот, закрыл, провёл языком по губам. Губы у него были бледные, в тонких трещинах, и когда он проводил по ним языком, они на миг темнели. Марен не отводила взгляда.

Она сделала шаг вперёд, и голос её зазвучал ниже, тяжелее, как камень, который положили на плиту.

— Мы этот остров не получили. Мы его выгрызли. И каждый его кусок помнит наши руки. Мы хоронили тех, кто не дожил. Учили детей не смотреть на марево — потому что оно запоминает взгляд. Делили последнюю воду и не убивали друг друга за неё. Ты называешь это отсрочкой. Я называю это домом. И другого у нас нет.

У крайнего блока женщина крепче прижала к себе спящего ребёнка. Один из мужчин опустил глаза на собственные руки. На несколько мгновений каждый увидел остров таким, каким помнил его раньше: шире, целее, с домами, которых больше не было. Дом состоял не только из сохранившегося. Иногда большую его часть составляло утраченное.

Люди одобрительно загудели. Кто-то глухо стукнул кулаком по бетонному блоку. Торр кивнул, не глядя ни на кого, и в этом кивке было больше согласия, чем во всём, что он говорил до сих пор.

Марен продолжала смотреть на Сколара.

— И теперь ты приходишь и говоришь: дайте мне припасы, дайте мне руки, дайте мне право дёрнуть за корень мира. А если корень держит нас?

Сколар выдохнул. На секунду он показался не стариком, а человеком, который долго нёс что-то тяжёлое и только сейчас почувствовал вес. Плечи его опустились, но он не отступил.

— Сколько осталось пригодной почвы? — спросил он, и голос его дрогнул. — Сколько камня ушло с восточного края? Почему вода стала тяжелее? Почему мох светится ярче? Почему дети перестали рождаться здоровыми?

Последний вопрос прошёл через толпу без звука, но люди отшатнулись от него сильнее, чем от крика. На острове не произносили подобное при детях и старались не обсуждать даже у костра. Слишком многие знали маленькие могилы без имён. Слишком многие помнили, как Марен сама относила к границе завёрнутые в ткань свёртки.

Он спрашивал не у Совета — у всех сразу. И по тому, как опустились несколько голов, было ясно: ответы у них есть, но их никто не хочет произносить вслух.

Велка резко шагнула к нему.

— Не смей.

Сколар отступил на полшага, поднял ладони — не защищаясь, а будто показывая, что в руках у него ничего нет.

— Я не обвиняю вас. Я говорю: причина не здесь. Не в ваших руках. Не в вашей работе. Вы можете быть сильнейшими людьми из всех, кто выжил, и всё равно проиграть, если будете сражаться только с последствиями.

Велка остановилась. Дышала она часто, ртом, и было видно, как ходят её обожжённые руки — пальцы сжимались и разжимались, будто ей не хватало инструмента, будто ей нужно было что-то чинить прямо сейчас, чтобы не думать о том, что сказал старик.

На правой ладони у неё снова открылась тонкая трещина. Выступила кровь, тёмная в мутном свете, но Велка не заметила. Капля дошла до запястья и остановилась у края рукава.

Орн, всё это время молчавший, поднял на Сколара глаза. Взгляд у него был не быстрый, а долгий, как у человека, который взвешивает не слова, а то, что за ними стоит. Он не торопился, и все почувствовали, что сейчас скажет он, и что это будет не спор, а что-то другое.

— Ты сказал, вам нужен ещё один человек, — проговорил Орн. — Путь знаешь ты. Через поля проведёт он.

Он кивнул в сторону Гварда, и кивок этот был короткий, без уважения и без пренебрежения — просто отметка, как ставят зарубку на доске.

— Для чего вам третий?

Сколар ответил не сразу.

— Нести воду и инструменты. Ставить метки. Подменить одного из нас, если другой не сможет идти.

— Или вынести раненого?

— Если останется кому нести.

Гвард сделал шаг вперёд. Бетон под его ногами не дрогнул, но все услышали этот шаг — как будто он один значил больше, чем весь предыдущий разговор. Люди подобрались. Даже Торр перестал дышать ртом.

До этого мгновения Гвард мог оставаться приложением к словам Сколара, молчаливым доказательством, на которое старик указывал при необходимости. Шаг изменил это. Теперь он сам вошёл в разговор и принял на себя все взгляды, все сомнения и всё раздражение, накопленное на площадке.

Сколар слегка поднял руку, будто хотел удержать его, но Гвард уже не смотрел на него.

Он смотрел на людей.

Ветер прошёлся по площадке, поднял с плиты несколько сухих мшистых нитей и понёс их в сторону полей. Одна нить зацепилась за плечо Сколара и осталась там — белая, светящаяся, как вырванный волос. Он не снял её. Стоял и смотрел, как Гвард набирает воздух.

Гвард заговорил не сразу. Сначала он обвёл их взглядом — медленно, по одному, как будто хотел убедиться, что все слушают. И они слушали. Даже те, кто до этого шептался, затихли. Даже ветер, казалось, умерил напор, чтобы не мешать.

— Граница подходит. — сказал Гвард.

Молчание сделалось ещё глубже. Где-то за спинами, у крайнего дома, заскрипел колодезный ворот, и звук этот протянулся дольше, чем положено, будто кто-то невидимый крутил его слишком медленно, будто сам воздух не хотел отпускать этот скрип.

— Вы слышите её ночью. Камни стонут. Вода идёт кругами. Утром вы выходите и переносите верёвку ещё ближе к колодцу.

Люди слышали. Иногда по ночам остров отзывался множеством тихих голосов. Стены скреблись изнутри, металл звенел без прикосновения, а под землёй проходил тяжёлый мерный стук. Утром все выходили на работу и не спрашивали друг друга, кто проснулся. По лицам и так было видно: не спал почти никто.