Ткач. Тень на стене

Глава 2

К сожалению или к счастью, видения Хёна не всегда возможно было предотвратить. Иногда он видел чью-то смерть, но не мог понять, когда это произойдёт. Иногда он видел событие и время, но не знал, где это случится. И всё же иногда он видел всё до мельчайших подробностей.Однажды он помог молодому человеку, который едва не задохнулся в собственной машине. В тот день его покусала бешеная собака. Несколько недель он ходил в больницу, где ему ставили болезненные уколы, а на левой руке остались некрасивые шрамы.В другой раз он предотвратил утечку газа в многоквартирном доме. Тогда у него случился приступ, и он едва не задохнулся. Повезло, что помощь приехала вовремя.Один раз он предотвратил похищение маленькой девочки. В тот день его сбила машина, и он чудом остался жив. Отделался лишь трещинами на ребрах и синяками по всему телу.В больнице, в унылой палате с блекло-голубыми кафельными стенами, я впервые увидел, как мама плачет. Растрепанная и бледная она исступленно размазывала слезы по щекам, машинально вытирая их о светло голубые джинсы, от чего на них появлялись чёрные полосы от подтекшей туши.

— Спасателем заделался, а на мать тебе плевать?! – кричала она на Нильхена, осипшим голосом. — Всех спасешь, а меня первую в могилу вгонишь!

Она, наверное, еще долго кричала бы, если бы отец не прижал её к себе, удерживая за вздрагивающие плечи. Потом он разлепил побелевшие губы и непривычно холодно сказал, будто вынес приговор:— Нильхен, с этого момента ты под домашним арестом. На неопределенный срок.А потом увел обмякшую и безвольную, будто кукла, маму из палаты.До этого я никогда не видел родителей такими уязвимыми, и это настолько меня потрясло, что я буквально оцепенел, стоя рядом с постелью Хёна и судорожно сжимая его руку так сильно, что, вероятно, причинял ему боль, и по коже у меня побежали мурашки, когда я услышал еле слышное:— Я... ни о чем... не жалею.

Всё это было слишком для всех нас. Я сам до тошноты боялся, что с Хёном что-то случится, но, пожалуй, понимал его лучше, чем кто бы то ни было. Потому что не раз видел, как Хён рыдает в углу комнаты, оттого что не может кому-то помочь. Просто потому, что не знает как. Я мог его понять. Но не потерять…После того эпизода между родителями и Хёном появилось напряжение. Они не разговаривали, и вообще, когда приходили навещать его, брат притворялся спящим.

А когда он наконец поправился и вернулся домой, отец, по-прежнему отрешенный и мрачный, сразу повел его в кабинет поговорить. Хён плелся туда, как на казнь, а я зачем-то увязался следом, пока дверь кабинета не захлопнули прямо перед моим носом. Я страшно переживал, что отец будет снова отчитывать Хёна, а потому, ни капельки не стыдясь, намеревался подслушивать. Но из-за массивной серо-синей двери кабинета раздавался только тихий шелест голосов, а сквозь замочную скважину видно ничего не было, поэтому в конце концов я просто привалился к стене в тёмном коридоре, изнывая от беспокойства. Мне показалось, прошла целая вечность (я успел оторвать пуговицу на своей рубашке и проковырять дырку в штукатурке на стене), прежде чем они вышли из кабинета. Я тут же подскочил. Хён был зареванный, но довольный, а отец положил руку ему на плечо, и взгляд у него был почти как раньше — спокойный и мягкий, только теперь немного грустный. Я недоверчиво переводил взгляд с одного на другого, но никто ничего не сказал.

— Теперь все снова хорошо? — спросил я и тут же поразился, как нелепо это прозвучало. Я уже и забыл, когда в последний раз все было хорошо.Хён вымучено улыбнулся и пошел в комнату, а отец потрепал меня по волосам и сказал неопределенное:— Не волнуйся, Тири, я обо всем позабочусь.

Поняв, что лучшего объяснения от него не дождусь, я решил все-таки разговорить брата.Как я и ожидал, он оказался в нашей комнате. Когда я вошел, он сидел на кровати, сгорбившись и о чем-то задумавшись, но, увидев меня, выпрямился и бодро произнес в ответ на мой вопросительный взгляд:— Отец мне поможет. Он сказал будет плести для меня. Правда, это очень большая тайна. Если об этом узнают, его казнят, — добавил он, снова опустив плечи.

…Через пару дней мама пришла с ящиком какой-то древесной коры, множеством маленьких склянок и пучками трав.

— Травы и кору нужно хорошо просушить, — почти весело заявила она. — Поможете?

Мы вместе отправились на второй этаж по деревянной лестнице, некоторые ступеньки которой еле слышно поскрипывали под ногами. На противоположной от кабинета отца стороне дома была застекленная лоджия. Там стояли только пара плетеных кресел, чайный столик да старенький деревянный шкаф в углу с облупленной лакированной поверхностью. На столике мы разложили листья, аккуратно оторванные со стеблей, потом скручивали их, перетягивали шнурком и вешали на веревку для сушки белья.

— Гинко, шалфей, женьшень, розмарин... — повторял я названия, трогая пальцем необычную гирлянду. — А деревья забыл.

Древесную кору разложили на старых газетах прямо на полу вдоль окон.Милли вертелась под ногами, встряхивая темно-рыжими кудряшками, и заваливала нас вопросами:— А что вы делаете?

— Сушим траву, — не глядя на нее, отвечал Хён.

— А ее можно есть?

— Если очень хочется… Но вряд ли тебе понравится.

Поскольку разговаривал с ней только старший брат, она уцепилась за его ногу, уставившись на Хёна огромными голубыми глазищами:— Мы будем класть ее в суп?

— Нет.

— А что тогда будем с ней делать?

— Отстань, — брат беззлобно стряхнул ее с ноги.

— Ну мааам! — Милли хотела вцепиться теперь в нее, но газета предательски выскользнула из-под босой пятки, и сестренка, не удержавшись, влетела головой в шкаф, прямо в ручку на дверце, и заверещала, заливаясь слезами.

— Иди ко мне, малышка! — мама подняла её на руки. — Ну где болит? Дай посмотрю, — она поцеловала красное пятно на лбу. — Ну всё, моя хорошая… — на пороге уже стоял отец. — Пойдешь к папе?

Милли, не переставая рыдать, кивнула, и мама передала ее отцу. Он исчез в глубине дома, нашептывая что-то успокаивающее на ухо сестренке. Мама повернулась к нам.

— Мам, как кора называется? — спросил я, ковырнув пальцем одну из заготовок. Я точно не знал, что мы делали, но предполагал, что это как-то связанно с даром. А всё, связанное с даром, по-прежнему будоражило меня и отзывалось тоской внутри. Я тоже хотел быть частью всего этого.

— Кедр и сандал, — деловито ответила она, поправляя растрепанные сестрой волосы.

— И еще ароматические масла... — я задумчиво осмотрел склянки. — Что это будет?

— Кое-что незаконное, — усмехнулся Хён.

— Наркотики?! — изумился я.

— Что ты такое несешь? — мама посмотрела с укоризной, а Хён отвесил мне лёгкую затрещину.

— Аян — не наркотик, — пояснил Хён, — а специальная смесь трав и масел, благодаря которой демиург входит в транс.

— Не думаю, что стоит это обсуждать, — мама строго взглянула на Хёна.

— Почему? — на мгновение повернулся я к ней, а потом снова дернул брата за руку. — Именно так и действуют наркотики, разве нет?

— Наркотики заставляют человека чувствовать неестественное удовольствие, под ними человек теряет связь с реальностью, и еще они вызывают зависимость, а аян нет! Вообще-то для обычного человека аян проясняет ум и повышает концентрацию.

— Хён, — вспыхнула мама. — Зачем ты объясняешь всё это Тириллу? Ни к чему впутывать его в это, — еще строже выговорила брату она. — Он еще ребенок!

— Он уже не ребёнок, мам. Он тоже часть семьи, — твёрдо ответил Нильхен.

Этот момент врезался в мою память как ядовитая игла. Я видел, что дар Хёна причиняет ему боль, но из-за всего, что произошло с ним, родители теперь относились к нему с таким трепетом. А я казался совершенно бесполезным.Сам я боялся заговорить с кем-то из родителей об этом. Боялся, что они совсем оградят меня от всего, что связанно с даром, даже таких незначительных вещей, как сушение трав.…Через несколько недель аян был готов. А ещё через месяц отец впервые попытался предотвратить видение Хёна. Домработницу спровадили на весь день. Все трое — мама, отец и Хён — закрылись в гостиной, а я не выдержал и подглядывал в замочную скважину. В отличие от кабинета гостиная просматривалась и подслушивалась отлично.Я видел, как мама аккуратно опустила туго скрученные листья, набитые измельчёнными травами и корой в стеклянной банку, а потом зажгла их. Видел как медленно они начали тлеть. Странный аромат, одновременно пряный, свежий и дымный, ощущался даже через замочную скважину, заставляя гулко колотиться сердце. Я видел, как отец, одетый в широкие брюки и просторную льняную футболку, сел на ковёр, скрестив ноги.

— Тсаровский наверняка обо всем узнает, и одному Всеокому известно, что сделает… — промолвил он, глядя на маму. — Если он инициирует новое дело против меня…

— Перестань, — мама улыбнулась уголком губ, но её лицо было необычайно бледным. — Если ты помнишь, я проводила много времени с Эстер. Я неплохо знаю ее и Ролана. Он интриган. Предпочитает использовать тех, на кого у него что-то есть, а не убивать.

— Надеюсь, он в курсе, — невесело усмехнулся отец, вздохнул и закрыл глаза. Потом глубоко вдохнул и продолжил дышать, растягивая вдохи и выдохи в странном ритме. Длинный вдох, три коротких выдоха и один подлиннее, следующий ещё более длинный вдох, и снова выдохи, ещё и ещё, снова и снова, пока наконец он не вздрогнул, будто его прошил электрический разряд, и не открыл глаза. Взгляд его невидяще уставился в одну точку, будто он ослеп.

— Нильхен, говори, — на выдохе проговорил он, стараясь не сбиться ритма.

…Я уже толком не помню, что говорил Хён. Я помню, как завороженно наблюдал за отцом. Как он вскидывает руки, как изящно изгибаются тонкие пальцы, будто он схватился за невидимый канат, как побелели костяшки рук и сильнее проявились вены от напряжения, как с усилием он переплетал что-то, чего я не мог видеть. Это было красиво. Я помню, как подумал в тот момент: может, я тоже однажды смогу стать демиургом?Если ты можешь плести судьбу — ты можешь всё.Я бы сплел, что мы возвращаемся в столицу, а все люди, которые ненавидят отца, признают его правоту и делают его главой совета. Нет, самим императором. И мы живем в огромном дворце. И Хён больше не болеет.

***С тех пор так оно и шло. Раз в месяц, или пару раз в месяц, или раз в несколько месяцев они закрывались в гостиной, а я торчал под дверью и смотрел, как они меняют чужие судьбы. Мою изоляцию разделяла только Милли, но меня это не слишком утешало.А спустя ещё год я тоже увидел видение.Я тут же понял, о чем говорил Хён. Это невозможно было спутать с обычным сном. Оно прошибало, как удар тока, выдергивая из сна и заново вбрасывая в сознание поток образов. Потом я видел много всего, но это самое первое видение врезалось в мою память намертво.

Я был в тёмном баре с приглушенным светом, группа на сцене играла какую-то песню, гитарист самозабвенно выводил виртуозное соло на электрогитаре, и звон его струн отозвался где-то в груди. Мне нравилась эта музыка. — Да, это совсем не то же самое, что оркестр, — сказала женщина рядом и я вздрогнул.

У неё был удивительный голос, который единожды услышав невозможно было забыть. Немного низкий с еле заметной хрипотцой, из-за этого фраза казалась томной и слегка драматичной. Она сидела за барной стойкой на соседнем стуле и смотрела на меня так, будто мы были хорошо знакомы. Присмотревшись, я подумал, что наверное она была молода, просто мне тринадцатилетнему казалась женщиной. У неё были короткие чёрные волосы, светло серые глаза и удивительно красивое лицо, каких я прежде не встречал. Она была в широких джинсах сужающихся на талии, белой футболке заправленной внутрь и кепке. — Ты правда никогда не бывала в барах с живой музыкой? — спросил я, не задумываясь, как будто проигрывал сценарий, как заведенная кукла. Я удивился каким низким был мой голос. Наверное я тоже был совсем взрослым. Может быть, её ровесником или старше. Она пожала плечами. — Наверное, я должна была предполагать что такие места существуют, но никогда не задумывалась об этом. Теперь думаю, а как много ещё я не видела? Забавно. Иногда нужно всё потерять, чтобы получить то, чего на самом деле хотел. Я невесело усмехнулся. — Хочешь сказать, гулять по зашарпанным барам и было твоим глубинным желанием? Она ткнула меня кулачком в плечо. — Не смейся. Ты понимаешь, что я имею ввиду. Я всегда хотела увидеть мир, но оказалось, что в моем собственном городе есть целый мир, о котором я ничего не знаю. Сейчас я чувствую себя правильно. Будто я наконец-то делаю одновременно и что-то важное, и то, что хочу. И думаю это во многом благодаря тебе. Я не понимал о чем она говорит, но взрослый я, наверное, понимал. Её слова отозвались странным теплом в душе.

Видение оборвалось так же резко, как и началось. Без логического завершения. Я так и не узнал, кто эта девушка, как я её встретил, почему мы пришли с ней в этот бар и где он вообще находился. Явно не в моем родном городе. Я потом долго не мог прийти в себя. Позже я видел эту девушку и в множестве других видений, среди прочих, где будущее было не таким отдаленным. Похоже мы с ней должны были стать друзьями, хотя меня тринадцатилетнего она больше пугала, чем вызывала симпатию.О видениях я не говорил никому, даже Хёну. Особенно Хёну я не мог об этом рассказать.Потому что всё, что видел Хён, было очень важным. Он никогда не видел своего будущего, он видел то, что касалось жизни и смерти. Это было нечасто, но всегда очень много значило.Мои же видения были частыми, но предельно эгоцентричными. Всего лишь моё собственное будущее, такое же несущественное, как и вся моя жизнь. Я видел, как сдаю экзамены, как ссорюсь с одноклассниками, как мама ругает нас с Хёном за очередную выходку, как я брожу по странной библиотеке, где луч солнца пробивается сквозь ряды пустых стеллажей без книг, как гуляю по красивому туманному городу, название которого еще не знал, как препираюсь с той черноволосой девчонкой и ещё много всего.Некоторые видения сбывались через несколько дней, какие-то через неделю или через месяц, какие-то — я чувствовал — из далекого будущего, которое еще не скоро наступит, если вообще наступит.Какие-то видения не сбывались, потому что я делал всё наперекор, если мне не нравился исход, и это никогда ничем мне не грозило. Это была моя жизнь, и я всегда был в ней уместен. Одноклассники, которые прежде сторонились меня стали восхищаться моей интуицией, когда я в очередной раз угадывал, будет ли сегодня контрольная или какой билет я вытяну, можно ли безнаказанно прогулять сегодня занятие, или какая команда победит в футбольном матче.Но для меня всё это было огромным разочарованием.В глубине души я надеялся, что дар во мне тоже проявит себя и я стану частью чего-то важного. Но этого не случилось.

Однажды я набрался смелости и единственный раз попросил отца научить меня использовать дар, чтобы быть полезным, ведь Нильхен говорил, что я мог бы. Я очень долго выбирал момент, чтобы сделать это. Чтобы он не был занят, чтобы мамы не было рядом, потому что она уже дала понять, что против. Чтобы он был в хорошем настроении. Чтобы не было видений у Хёна. И вот наконец идеальный момент настал. Хён был на учебе, мама ушла с Милли на прогулку, и я застал отца в кабинете одного и в бодром расположении духа. Он присел на край стола, в привычных брюках и клетчатой рубашке на распашку, под которой была белая футболка. Темно-рыжие волосы в беспорядке. В одной руке у него была книга, а в другой надкусанное яблоко. Кажется, он разбирал свой рабочий стол, но наткнулся на что-то интересное и отвлекся. Я застыл в дверях и так стоял пару минут, пока он не поднял на меня вопросительный взгляд и я не поймал его ободряющую улыбку.

— Что-то хотел? – спросил он мягко, опуская книгу, и одновременно положил недоеденное яблоко на стол. В горле у меня пересохло. Я долго думал, как подступиться к этой теме и с чего начать. Перебирал в голове аргументы, которые могли бы его убедить, но в конце концов просто выпалил:— Да. Ты… можешь научить меня использовать дар?!

Улыбка схлынула с его лица. Карие глаза застыли.— Нет, — ответил он коротко.

— Но почему?! — отчаянно выпалил я. Его «нет» было как стена, о которую вдребезги разлетелись все мои надежды.Впервые в жизни он показался мне растерянным, будто не знал, что ответить.

— Зачем тебе это? – спросил он в итоге, и впервые я почувствовал, что он знает обо мне гораздо меньше, чем мне бы хотелось. Что он совершенно меня не понимает.

— Я хочу быть демиургом. Хочу менять судьбу, как ты, — прошептал я.

Он вскинул брови.— Дети не могут быть демиургами. Не до конца сформированный организм не справится с резонансом, — объяснил он наконец, будто уцепившись за подходящий повод.

— Хорошо, — нетерпеливо ответил я, хотя понятия не имел о чем он говорит. — Но я ведь вырасту. Тогда…

— Этому не бывать, — холодно перебил он, но, взглянув на мое лицо, тут же смягчился: — Прости. Я хочу защитить тебя. Быть демиургом — вовсе не так здорово, как ты думаешь.

— Это все из-за запрета? — спросил я с усилием, давя обиженные слезы. — Кто запретил нам использовать дар? Почему мы в изгнании? Почему мне никогда нельзя стать демиургом?!Отец на секунду прикрыл глаза, будто ему было больно смотреть на меня. А когда открыл, взгляд его стал отстраненным.

— Хватит, — отрезал он. — Ты думаешь, что тебе нужны ответы на все эти вопросы, но это не так. Ты пытаешься понять, кто ты такой, но ищешь не там. Поверь, эти ответы не принесут тебе ничего, кроме боли и тревоги. Тебе всего тринадцать. Тебя должны волновать уроки, друзья, девочки, прогулки и твоя жизнь. Пусть хотя бы у одного моего сына будет нормальное детство.

Больше я не пытался говорить с ним об этом.Время шло, и я всё сильнее отгораживался от брата и родителей. Теперь я сбегал из дома каждый раз, когда они собирались плести что-то.Мне стукнуло четырнадцать, затем пятнадцать. И я стал всё чаще проводить время вне дома. Прежде в городке нас сторонились. Люди чувствовали, что мы другие и это пугало их. О нас ходило много сплетен, от откровенно диких: что мы скрываемся от мафии, потому что отец сам был лидером мафиози, и сбежал с краденными деньгами поэтому у нас и такой красивый дом; до весьма близких к действительности: что наша семья — аристократы, которые бегут от гнилой судьбы. Однако я из кожи вон лез, чтобы стать своим среди одноклассников и соседских ребят, и в конце концов стал. Развлечений в городе особых не было, поэтому большая часть населения проводили досуг за выпивкой, сигаретами и картами, и мы в общем-то делали то же самое, но с меньшим масштабом, так как алкоголь и сигареты подросткам продавали не всегда и не везде. Но кто-то умудрялся урвать что-то у родителей, кто-то задурить голову кассирше в супермаркете… Домой я обычно возвращался далеко за полночь. Мы танцевали под странную некрасивую музыку, пили пиво, целовались с девчонками и делали всё то, что было ночным кошмаром каждого родителя подростка.Однажды на тусовку кто-то принёс крепкий алкоголь. До этого мы уже пробовали курить, но мне не особенно понравилось. Алкоголь был мерзким на вкус, но меня захватило ощущение лёгкости и свободы, которое наступило после пары бокалов.…Дома меня ждала мама, и такой сердитой я её не видел, кажется, никогда. Даже сквозь туман алкогольных паров мне стало жутковато. Казалось, дай ей волю, и она меня придушит. Но отец молча взял меня за шкирку, затолкал в нашу с Хёном комнату и бросил на кровать.