Это лакомство выдавали каждый год в конце сентября. Свежие, только собранные с полей овес и зерно. Все это заслуги дедушки и отца: они уже долгое время работали в колхозе, а он обеспечивал всем необходимым для хозяйства.
Я и Шурки вышли на задний двор, в огород. Надо было поливать. За день почва знатно подсохла и тонкие трещины разрисовали грядки.
В начале участка малыши-корнишоны уже выглядывали из-под широких ворсинчатых листов.
Капуста округлилась, как наша Марта, – теленок вот-вот должен появиться на свет.
Весь огород оброс благодатной зеленью. Вроде бы меня не было всего две недели, а такие перемены.
Хата без хозяина будто вовсе затосковала, опустела. Я же свою тоску тихо берегла в сердце. Сестрам, уверена, было так же непросто принять эту действительность, как и мне. Грусть отражалась даже в их улыбках. Особенно сложно было Насте. На ее плечи свалились заботы не только о доме и хозяйстве, но еще и о нас.
От мыслей меня отвлекла Шурка. Она принесла полное ведро воды и тяжело поставила его среди грядок. Из краев плюхнуло, на земле расплылась большая мокрая клякса.
– Надорвешься, носи понемногу, – сказала я, наполняя лейку и возвращая ей пустое ведро.
– Слушаюсь, – хихикнув, подмигнула она.
Я прошла по кустистым рядам, орошая их дождем из лейки. Почва благодарно шипела.
Шурки по очереди от колодца носили воду. Я поливала, кое-где замечая траву в грядках, останавливалась и дергала ее. Работа была налажена.
Закончили, когда уже смеркалось. В летней кабинке, за сараями, мы ополоснулись и вернулись в хату.
В углу на табурете лежала недовязанная отцом конопляная веревка. С новой силой нахлынула тоска.
– Он обязательно вернется, – обняла меня за плечи Настя, – помнишь, сегодня ты сама об этом говорила?
– Помню, – ответила я, прошла к столу, присела на край скамьи и взяла давно остывшие лепешки. Немного перекусив, мы все вместе улеглись на печь.
От сестринского тепла душа улыбнулась, я скучала по этим ощущениям, пока была в больнице.
Я лежала у стенки, посередине две Шурки, Настя всегда занимала место с краю. Она переживала, что кто-нибудь из нас во сне ненароком свалится.
– Настя! – громко прошептала Шура.
На улице зазвенел, как разливающийся мед, стрекот, и, как будто услышав своих сородичей, затрещал в углу хаты одинокий сверчок. Мне показалось, что у них какая-то особенная перекличка. Я хихикнула своим мыслям, и, словно услышав их, засмеялась и Настя.
– Что, Шура? – наконец-то она отозвалась на зов двоюродной сестры.
– Расскажи что-нибудь, – попросила она и добавила: – я привыкла, что дедушка перед сном сказки рассказывает.
– Жили-были четыре сестры, жизнерадостные, дружные. Любили играть на лугу. Собирали травы. А после бежали на речку-красавицу… – начала сочинять Настя. Хотя это вовсе не сочинение, а наша история. Мягкий приятный голос тянулся песней по хате.
Я поплыла по течению теплого, памятного мотива. Почувствовала, как во мне прорастала другая, новая жизнь. Сейчас то купание в реке казалось далеким прошлым. И дело вовсе не в отъезде отца. Не в разросшемся огороде. Не в располневшей Марте.
Семя перемен посеяла весть о неизвестной мне войне. Теперь мои мысли стали иными, внимательными к мелочам, рассудительными. Как будто сознание стремилось сохранить в памяти каждый прожитый миг. Наивная беззаботность, которая была во мне еще две недели назад, как будто затаилась где-то глубоко в сердце. Теперь во главе мыслей была ответственность за близких и страх за завтрашний день.
Я искренне надеялась и хотела верить, что мы не увидим войну, что она растворится где-то далеко.
Но неприятное, липкое «а вдруг» – пугало: а вдруг не вернется отец, а вдруг действительно наступят страшные времена, а вдруг… И я вспомнила жуткий кошмар, который увидела в бреду. Холодок пробежал по спине.
Все эти мысли и убивали во мне беззаботность. Заставляли думать, о чем раньше и не задумывалась. Конечно, я хотела сохранить в себе задор девятилетней девочки. Я хотела играть с сестрами, слушать строгую песню грачей, весело плескаясь в реке Кшень. Не отпускать наивную радость как можно дольше. Но, увы, эта новая жизнь превратила прежнюю в воспоминания.
Настя угасающим, почти неслышным голосом завершала сказку о четырех сестрах. В ее истории они прожили долгую счастливую жизнь.
«А будет ли все так в действительности?» – спросила я себя и, плотнее прижавшись к Шурке, поймала мысль о хрупкой тишине. Казалось, что даже наш незваный гость-сверчок задремал, но легкое посапывание сестер и доносившиеся звуки улицы: редкий лай собак, сонное пение птиц, шорох и шелест ветра – нарушали тихую идиллию. Прислушавшись теперь уже к музыке жизни, я уснула.
Глава 3
Вечером следующего дня после хозяйственных забот мы вышли прогуляться. Заброшенный соседний дом в сумерках казался еще угрюмее. Черными глазами-окнами смотрел в никуда. Отбившийся угол крыши, как незалеченная рана, уродовал и без того устрашающий вид. Вздрогнув, я отвернулась. Напротив стояла теплая, сказочная избушка дедушки с бело-голубыми ставнями, с резным фасадом. В одном окне горел подрагивающий свет, будто подмигивал, а ажурные занавески вырывавшимися углами из открытой створки приветствовали. Рядом – дом дяди Вани Полянского, был выше, с густой соломенной крышей, сам из потемневшего дерева. Словно старший брат, дом защищал сестренку-избушку своим широким боком от настырного ветра.
Накатанная грунтовая дорога прямой, будто нарисованной линией уходила вдаль, встречая наступающую ночь. Вдоль нее выстроились похожие, но в то же время разные дома. В деревне их было не больше тридцати. Каждый нес свое настроение и характер. По-разному их облагораживали хозяева.
– Как думаете, что сейчас видит папа? – тихо спросила Шурка.
– Надеюсь, тихое звездное небо, – с дрогнувшей улыбкой ответила Настя.
Мы не знали, куда его направили и где он сейчас может быть. Дедушка как-то сказал Шуре, что сейчас сложно в Севастополе и всей его ближайшей полосе. На самом деле никто в нашей деревне не знал, где начинались и где заканчивались сражения. Только у дяди Вани имелось радио, но и по нему не объявляли всех подробностей.
Тут вчерашний день напомнил о себе. В больничной палате весть о войне казалась мне несерьезной, теперь же сердце сжимало пугающее ощущение, что она где-то поблизости. Это чувство пришло вместе с горьким осознанием, что отец не придет к ужину, уставший после трудового дня в колхозе. Что он действительно уехал на фронт. Я волновалась за него, но не так, как должно, не так как дедушка. Война – страшное слово, но непознанное. Каково солдату в окопе? Что испытывал человек, глядя в глаза бездыханного товарища? Как звучала война? Все это мне неизвестно. Я думала, что переживала не так сильно, как другие. Даже становилось стыдно, что порой вовсе забывала о войне. Особенно если занимались с сестрами хозяйством, или готовила обед, или читала. Только в хрупкой тишине я тосковала об отце и вспоминала это страшное слово.
– Вы куда намылились на ночь глядя? – встретили нас Галина Васильевна и ее старшая дочь. Они гнали корову.
– Мы до бабы Глафиры и обратно, – ответила Настя. – У вас Манька опять сбежала?
– Да, нашли у ложбины. Пошла, пошла! – подгоняя хворостиной корову, они прошли дальше и, уже оглядываясь, тетка крикнула: – В гости заходите. Чаем вас напою.
– Как-нибудь зайдем, – ответили мы.
Впереди, из двора Сорокиных, донесся крик младенца и материнский нескладный колыбельный напев: «Тихо, тихо, хорошо. Мы прогоним комаров…»
– Мать! – мужской хрипатый голос вмиг успокоил ребенка, но ненадолго, малец тут же заревел еще громче.
– Чтоб тебя черти голоса лишили, – буркнула Сорокина, – чего орешь?!
– Ужин иди накрывай!
– Иду! – фыркнула мать.
Деревня затихла, только лай собак на разные лады сопровождал нас. Вдруг позади хлопнула калитка. Загромыхал железный засов. Мы оглянулись. Через щели забора за нами наблюдал тощий, высокий парнишка. Дедушка его прозвал Одаренным, из-за того, что он плохо говорил, в основном мычал и вел себя как мальчик в свои двадцать два года.
Мы прошли до конца деревни. Крайний дом Николево напомнил соседский. Но этот был не заброшенным, в нем жила бабка Глафира. Все ее знали, но редко кто общался – старушка не привечала гостей. Глядя на окошки с облупившейся краской на ставнях, я заметила в глубине тусклый желтоватый свет. В груди защипало тяжелое одиночество. Не мое, а той старушки.
Глубокий вечер затемнил просвечивающуюся синеву сумерек. Нужно было возвращаться обратно. Уже уходя, я оглянулась. У низкого штакетника стояла худая, невысокая, сгорбленная бабка Глафира. От неловкости я тут же отвернулась.
У калитки нашего дома топтался дедушка и, приметив нас вдалеке, покричал:
– Девочки, так поздно не гуляйте! – строгость вышла неестественной из-за его мягкого голоса. Он прокашлялся, собираясь что-то добавить.