Хостел

Герои видеосалонов

Я прошёл в общий зал. Из-за стойки выбежал чел — один в один — любимый актер детства из «Разборок в Бронксе». Ну просто копия. Герой смешных боевиков. Сначала я решил, что перегрелся, утомился, спятил, бродя по тёмным улицам. Потом уж понял, что воображение наложило маску на восточную внешность.

— Эй, брат, в обуви нельзя.

— Мне не во что переобуться.

— Возьми любые тапки.

Я переобулся в стоптанные сланцы и снова вошёл в зал. Посреди зала стоял диван, на котором вальяжно восседал один в один сибарит Лебоуски из известной работы братьев Коган, а рядом с ним пухлощёкий грузин из какой-нибудь новой молодёжной версии «Мимино». Герои видеосалонов. Лебоуски пил из бутылки, завёрнутой в бумажный пакет. Я подошёл к стойке.

— Я бронировал у вас койко-место.

— Так, сейчас, — зарылся в бумажки Герой боевиков, — Поляков Никита Юрьевич?

— Да, верно.

— Вы на одну ночь?

— А сколько будет стоить забронировать сразу на неделю?

— Будет скидка десять процентов.

Мне здесь нравилось, так что временно брошу якорь. Героя боевиков звали Алмаз, Лебоуски — Саша, пухлощёкого грузина — Вано.

Я плюхнулся на диван, достал из рюкзака бутылку пива, которую обернул в пакет от «Пятёрочки». По телеку шёл очередной дешёвый русский сериал разлива нулевых. Что-то там про ментов, про спецназ. Постепенно я начал расслабляться. Потом я заметил за стойкой возле стены парня, который что-то сосредоточенно печатал на компе. Он ни на кого не обращал внимания и показался мне заносчивым, но, как потом оказалось, я ошибался. Первое правило хостела — ты имеешь право ни с кем кроме администрации не общаться, и никто не вправе тебе навязывать своё общество. Но так я по-дурацки устроен, что первую ночь социализации был общительным, несмотря на то, что надо было идти спать. Набирать силы перед трудовым днём.

До двух часов мы играли в дурака на кухне с Алмазом, Лебоуски и Вано. Алмаз и Вано пили Колу, мы с Лебоуски — пиво. В кухню изредка заглядывали полусонные постояльцы. Кто-то лез в холодильник, дабы чего-нибудь схомячить, кто-то наводил себе чай.

Потом к нам заглянула невысокая симпатичная блондинка в футболке, под которой не было лифчика. Нет, она не напоминала бывшую.

— Пацаны, можете потише?

Потом она посмотрела пристально, изучающим взглядом, на меня. Мне даже показалось, что недовольным. Видок у меня был что надо: давно нестриженные лохмы, да ещё и торчком стояли, красные от линз глаза, бомжацкий видок, явно непредназначенный для флирта.

Алмаз завидовал кудрям Лебоуски.

— Сань, а если я себе такие же отращу… хотя вон как они у тебя висят, а у меня, блин, будут торчком.

— Тебе надо как у Хэндрикса, — отхлебнул пивка Лебоуски.

— А кто это, а?

— Гитарист, он гитару поджигал, а ещё мог хреном на ней играть.

— Воу, круто, ну стоящим, да?

— Чего стоящим?

— Ну, хреном.

— Блин, само собой, чувак. Как ты баррэ зажмёшь вялым?

— Ну да.

В кухню снова заглянула блондинка и прошипела:

— Пацаны, ну вы чо, не русские, в самом деле? Я же просила на чистом русском языке.

Болтуны быстро сбавили свои громкоговорители до минимума.

Доигрывали в условной тишине. Я два раза проиграл и начал расстраиваться, моя паранойя начала мне навязчиво говорить, что они специально сговорились, чтобы приколоться над новичком. Но потом я отыгрался, а в дураках остался Вано. Этого парня трудно было чем-то задеть. Болтал он, не останавливаясь. Какой-то болтливый Джей из «Клерков». Когда он продул в третий раз, а двухлитровая баклажка с колой была пуста, он откланялся.

— Моя смена, йоу, отдыхайте, отдыхай, Алмаз.

— Давай, брат.

Воспользовавшись случаем, я тоже пошёл примерить койку к своей тушке. У меня был второй ярус. На первой храпел какой-то мужик. В целом комната на десять тел была полупустой. Я лёг на чистое белье и почувствовал кайф. Можно было пялиться в окошко. Правда, ничего интересного там не было. Промзона. Видимо, неподалёку от нас было кафе, оттуда тянуло пиццей. Я быстро провалился в сон.

Постояльцы

Один из очевидных плюсов, он же минус, хостела — интенсивность общения. Социальный опыт. С соседями по лестничной клетке ты можешь годами не общаться, вы можете даже не здороваться, не знать, чем каждый из вас живёт. За стеной может разыгрываться драма, а то и трагедия, но судить об этом ты можешь только по косвенным источникам вроде шума, стука, криков, если со звукоизоляцией не повезло. За стеной могут кого-нибудь убивать, а ты будешь готовить пельмешки, слушать свой музончик, и вообще быть не при делах.

Но в хостеле ты, хочешь того или нет, за пару дней перезнакомишься с кучей людей и хоть какое-то представление о них получишь. К тому же это полный интерактив. Ты приходишь туда и невольно приносишь свои порядки, настроение, ауру. Путешественники, особенно европейцы, лепят из хостела — хостел в классическом понимании.

Это чемоданное настроение, кофе в бумажных стаканчиках, вай-фай, непринуждённая болтовня, тусовка, хохот, межкультурный обмен. А еще хостел — это конструктор. Если ты работяга, то ты сделаешь из хостела барак. Тяжёлый запах нестиранных носков, сон перед непростым трудовым днём, обсуждение с товарищами по работе всяческих аспектов вашей каторги, нехитрое варево, колбаса, привычная суета.

Если ты солдафон до мозга костей, то ты сделаешь из хостела казарму (до тех границ, до которых тебе позволят дойти). Если ты маргинал, то очень скоро привнесёшь туда нотку притона. Балтика девятка, дешёвая дрянь, тупые разговоры, напряги для окружающих. Будешь обоссываться по ночам и получать втык от администраторов.

Десятки, сотни типов человеческих мироустройств — такого больше нигде не увидишь. Если ты, наконец, болеешь, хостел превращается в лазарет. Одни живут здесь сутки-двое, другие — месяцами.

Молчаливого парня у стойки за компом, который мне показался заносчивым, звали Дима. Внешне он напоминал британского актёра Иэна Келли, известного отечественному зрителю по фильму Балабанова «Война». Только Дима не был таким мудаком. На следующий день Дима угостил меня чаем, и мы разговорились. Узнав, что я учился писать сценарии, он обрадовался и попросил по вечерам помогать ему работать с разными текстами. Я был не против. Он неплохо знал английский, чему свидетельство — его оживлённое общение с британками, которые на неделю вписались в хостел. Мне было стыдно за свой разговорный инглиш, и я больше молчал. Зато Дима молотил за двоих.

Другие постояльцы, Сергей и Соня, жили тут давно. Они умудрились привнести в это перевалочное место нотки семейного уюта. В зале стоял их шкафчик со всякой всячиной — бельём, одеждой, сониной косметикой и прочими расческами, и фенами. Даже деньги они хранили в шкафчике, о чём не скрывали. Им в районе сорока — Соня чуть помладше, лет тридцать пять — тридцать семь, Сергею — за сорокет. Невысокий, жилистый сухощавый, короткостриженный общительный парень, воевал в Первую Чеченскую снайпером. Соня — высокая, рыжая (Сергей её так и называл «Рыжая»), вечно улыбчивая, её улыбка была способна уладить любой конфликт. Если конфликт не решался, то кулаки Сергея были кстати. Но Сергей любил выпить, и если перебарщивал с дозировкой, били уже его, а он представлял собой безвольную человеческую массу.

Соня жила в женской комнате, Сергей — в мужской. Любовью они занимались, когда какая-либо из комнат пустовала. Обычно такое случалось днём. Не то, чтобы я за ними шпионил, но в хостеле хранить секреты проблематично, да и Сергей обычно оживлёнными жестами, хлопками ладони по кулаку, рассказывал разные истории, как они однажды собрались сделать «это» (хлоп-хлоп), как тут пришёл… (хлоп-хлоп).

Ещё один из старожилов-постояльцев — араб Джавад. Его можно назвать «неправильным мусульманином». Тяжелой ауры человек, мог присесть кому угодно на уши, стоило лишь оказаться на кухне. По вечерам он сидел, и — банку за банкой — поглощал крепкое пиво. «Балтика 9», «Толстяк Крепкое», «Белый Медведь Крепкое», «Bear beer» — всё по душе Джаваду, лишь бы с ног валило.

Дамам он делал недвусмысленные намёки, а с мужиками любил поговорить о дамах — с кем, как и в какой позе кого лучше пользовать. Его беспокоило отсутствие личного пространства. «Абат этот хостэл, ну жэнщину не приведёшь, да? Гдэ мне с ней, а? В душ пойти? Но я же нэ собака, чтобы за углами сношаться. Я люблю на кровати. А где здэсь кровать? Тьфу! Адын пазор. Говно. Нэт, сниму себе комнату. Хочешь, брат, с тобой снимем, а? Ты — одын комната, я — другой, будэм водыть и абат».

Джаваду много раз делали замечание за нарушение режима, он на время утихомиривался, а после продолжал свою песню. Особенно его не любила Блондинка (которая ночью нам делала замечание), её, кстати, звали Оксана.

У двадцатипятилетней Оксаны за плечами неудачный брак, выкидыш, жёсткие побои от мужа, расшатанная психика и при этом в смелости ей не откажешь. Джавада посылала только так. В своей Самаре она работала в салоне красоты, и сейчас искала работу в этой же сфере. Очень ей хотелось свинтить с хостела. Когда я подровнял свои лохмы, я же изначально был безобразно волосат, и эти волосы все спутались, придав мне вид бродяги, она меня сначала меня не узнала, а потом прониклась симпатией. «Как тебя? — Никита? Боже, ну совсем другое дело, а то ходил как черте-что. Ну, совсем другое дело, вот теперь видный парень. Никита, пойдём покурим». Несколько дней Оксана ещё повторяла это «Ну, совсем другое дело».

Чайный Коля — отдельный кадр. Таких даже в дурке днём с огнём не сыщешь. Мордатый, пузатый, рыжий, очки с толстой оправой, через которые на тебя смотрел вечно изучающий взгляд, что считывает твои астральные дела. Я-было подумал, что он программист и что ему лет сорок. Оказалось, что ему двадцать один год, работает консультантом в банке, в офисе, неподалёку от моей редакции «Кайфа».

Вот как мы впервые пересеклись в одно из утр. Он сидел на кухне и усиленно поглощал всякую вредную пищу типа заварной лапши, пюре и сосисок с кетчупом. Когда я вторгся на кухню, он выглядел недовольным, будто я посягнул на его личное пространство. Я рассмеялся, когда узнал, что он пьёт правильные чаи, всякие там пуэры, да и вообще за чистоту тела и духа.

Собственно, «Чайным» его прозвали за увлечение чаями (спустя некоторое время полхостела, в том числе и ваш покорный слуга Никита, подсядет на эти чаи). Синяя орхидея, многочисленные пуэры, тигуанинь, дахуньпао… Трек «Чайный пьяница» стал для нас на долгое время гимном. Койка Чайного Коли соседствовала с моей. Вечером он доставал свой заветный термосок, озираясь наливал себе чашечку заварки, дезодорируя запахом копчёной травы (или сушёных носков) комнату, и торжественно выпивал, затем садился в позу лотоса и пару часов смотрел в одну точку.

Иногда он поворачивался ко мне: «А тебя я чаю не дам, — затем добавлял: «Самому мало». Иногда раздавались реплики возмущённых работяг: «Бля, кто опять носки не постирал?!!». Коля постоянно пребывал в каком-то умиротворённом состоянии, выглядывал на этот странный суетный мир из своей раковины, понимал, что тут какая-то чушь, и лез обратно. Коля имел зрелую любовницу, она его кормила, спонсировала, он мог на неделю пропасть у неё, потом вернуться. Увлечение чаем не мешало Коле заправляться по вечерам крепким пивом. Лишь бы с ног валило.

Работа и финансовая помощь любовницы не мешали пару раз кинуть хостел на бабки. Один раз Коля не заплатил за месяц, в другой — за неделю. Но ему всё прощали. Другого бы давно отмудохали, выкинули бы из ночлежки, вызвали бы вневедомственную охрану, но Коля своим спокойствием будто бы заражал всех.

Кто там ещё? Маша по прозвищу «Всесоюзная Мать» ходила всегда в тёмном и производила впечатление потрёпанной шлюхи. За что её прозвали Всесоюзной Мамкой? Так она всех парней подкармливала своими отбивными, макарошками, салатиками и борщами. Очень милая девушка. По ночам она куда-то таинственно пропадала, на всякие сальные шутки по поводу её заработка отвечала спокойно: «Мне не до этих глупостей». Потом она мне сказала, что устроилась в какую-то охранную фирму.

Пугливый Китаец. На самом деле, это никакой не китаец, а казах. В его взгляде навечно поселилась затравленность, неудовлетворённая потребность в человеческом тепле. Он будто бы говорил: «Выслушай меня, брат, ну пожалуйста, ну выслушай меня, ну чего тебе стоит». Он по ночам засиживался либо в общей комнате, смотря всё подряд, что выдавал телек, либо на кухне, где сосредоточенно жевал свою еду и пил растворимый кофе, а иногда — джин с тоником. «Джин с Толиком» — так мы называли этот напиток. Если на кухне собиралась шумная компания, он не стремался, а сидел в уголке, слушал, молчал. Однажды, когда мы были одни на кухне, он разразился монологом.

По всей видимости, долго копил. Он курьерил, но ужасно не любил свою работу. «Я хотел заниматься творчеством, — произнёс он, глядя на то, что я что-то там рисую в блокноте». Я кивнул.

И тут его понесло.

«Я хотел что-нибудь рисовать, писать, но для этого же что-то такое нужно. Это же, я не знаю, времени нет».

Боже! У него своя мечта, как у меня — киностудия «Белый Свет». То, что он говорил дальше, гудело где-то на периферии:

«А однажды я шёл по Москве, ну это была безлюдная улица, и я почувствовал, что кто-то идёт за мной, я обернулся, на меня шёл какой-то парень и он достал нож. Тогда я побежал, очень быстро бежал. Очень-очень быстро, брат, бежал, я убежал, я очень испугался, я пытался об этом написать, но у меня ничего не получилось. Я вот могу тебе наговорить словами, написать буквами не могу, а я бы хотел. Или музыкой заниматься. Вчера по телевизору смотрел — поют они прямо здорово, но не всех же в телевизор пускают. Я может в Москву приехал потому что хотел творчеством заниматься, а тут развожу еду эту…».

Ещё Пугливый Китаец с опасением и интересом относился к теме <…> увеселения и самооглупления. В Gluggavedur было нормальным делом пыхнуть между делом на улице или в туалете. Да там и черте что творили периодически.

Вообще тема лёгких <…> там столь же будничная, как чай. Однажды мы с администратором и Димой пошли курить шишки, а Китаец всё понял. Он смотрел на нас как смотрит неопытный заговорщик на своих искушенных собратьев, рискуя запороть всё дело. Ещё его взгляд можно было сравнить со взглядом девственника, который у старшего опытного брата просит рассказать про тайны соития. И, как и любой человек не в теме, он думал, что нас после <…> должны одолевать разного рода видения. Помню, как-то вернулся на кухню весь в дымах.

— Ну что? Что ты видишь?

— Тебя.

— Джинов видишь, да? А ещё? Ай, не хочешь говорить, небось всякое видишь, да? Ха-ха-ха, брат, я бы тоже попробовал, но боюсь.

Как-то у Пугливого Китайца сломался телефон, и он попросил мой на 15 минут, но после 45 минут я ему вежливо намекнул, что пятнадцать минут прошли уже три раза, как.

Так совпало, что на следующий день Китаец пропал. Вместе с ним пропали новые кроссовки постояльца Виталика-бизнесмена.

К тому же Китаец не заплатил за две недели проживания. Тут надо уточнить, предвосхитив вопрос читателя, как можно не заплатить, если плата производится вперёд? А очень просто. Хостел Gluggavedur — богоугодное заведение, и, если в твоей жизни наступил сложный финансовый период, тебя могли пустить в долг и беспроцентно. Многие этим нещадно пользовались. Безбожно пользовались. Вот и Китаец. После его исчезновения ещё в течение двух недель на мой телефон поступали странные звонки. На том конце то какие-то мужики, то какие-то девушки угрожали и требовали вернуть некую сумку.

— Верни сумку, сука, верни, узкоглазое чмо, по-хорошему верни, гондон штопанный.

Виталик-бизнесмен жил в самом комфортабельном и маломестном номере. Такой долговязый, с интеллигентными чертами лица. Любил хорошее кино и музыку. Показывал фотографию, на которой была симпатичная взрослая женщина и трое детей. Он из Казани. Что касается путей-дорожек, которые привели его в Gluggavedur — неудачи по бизнесу и необходимость московской подёнщины, часть которого шла на покрытие долгов. Как я понял, его долги исчислялись сотнями тысяч рублей, а то и миллионов. У него был успешный бизнес на родине, благодаря чему он спокойно завёл семью. Но грянул кризис, и всё понеслось к чертям. Мы как-то сидели с Виталиком и пили Guiness в местной пивнушке, нас ещё обслуживала девушка в футболке Nirvana, и он поделился такой истиной.

— Знаешь, Никита, а ведь самые злобные кредиторы — те, кому ты торчишь небольшую сумму. Те, кому ты должен много, они, как правило говорят: «Отдашь, когда сможешь». Вот такой вот парадокс. А эти, они как шавки, как моськи, только и норовят укусить. Эх, надеюсь, я всё-таки выберусь из этой жопы.

Я его похлопал по плечу.

— Выберешься, брат, выберешься.

Виталик улыбнулся, но как-то без энтузиазма.

— Ладно, давай лучше пиво пить.

В кабаке играл Sting — Fields of gold. То, что надо под пшеничное пиво.

Ты будешь вспоминать меня, когда западный ветер

Будет носиться по ячменным полям…

На этом моменте уже меня пробило на откровения.

— Знаешь, Виталь, все равно мы назавтра этот разговор забудем.

— А?

— Я сам в какой-то жопе, честно говоря.

— А у тебя-то чего? Творческая личность, никаких обязательств…

— Знаешь, да, бля, короче, я многим пожертвовал, точнее,

если по чесноку, от многого бежал. Были отношения, всякие отношения. Вот последняя бывшая, она до сих пор живёт в моём сознании. Но не об этом я хотел сказать. Я типа сделал ставку на этот «Белый свет», киностудия такая. Но они меня морозят, живу в итоге в хостеле, как бомж. Пишу всякую херню, чтобы что, чтобы, Виталь, что?

Виталик, мстительно улыбаясь, похлопал меня по плечу.

— Выберешься, брат, выберешься.

Мы засмеялись, поняв друг друга и, взяв еще по пинте пива, погрузились доживать вечер.

За какую-то неделю хостел стал восприниматься как дом родной. Дом, в котором живёт куча родственников. Будто, знаете, все колена из всех деревень и городов — все седьмые воды на киселе съехались.

Когда я приходил вечером, в зале Сергей и Соня неизменно устраивали домашние просмотры со скатертью-самобранкой. На столик перед диваном выкладывались чипсы, пиво, арбуз, шоколадки, чай, орешки, пельмени, семечки и прочие лакомства. К семейным просмотрам присоединялись все желающие. Сергей охотно всех потчевал. Обычно он ставил с флешки разные фильмы — в основном боевики и шпионские драмы 90-х и нулевых. Он же пускал скупую ностальгическую слезу: «Эх, я же ещё на видеокассете этот фильм смотрел». Заканчивался один фильм и начинался другой, заканчивался другой и начинался третий.

Алмаз в это время был уже весёлый, потому что успевал покурить, так сказать. Это у него обычная практика. Тот, кто был богат на увеселения, обычно не курил один, он всегда приглашал компаньона. Существовал такой негласный принцип — если пацан составил тебе компанию, и не разочаровал как дымовой визави, то с ним можно употребить что-нибудь этакое-разэтакое. По вечерам большинство постояльцев были, так сказать, заряжены.

Вновь приходящий постоялец, оказываясь в зале и наблюдая всю эту идиллию, сначала недоумевал, потом оформлялся, некоторое время наблюдал, затем робко присоединялся, и вот уже через пару часов он становился частью семьи. Вахтовые работяги обычно держались особняком — друг с другом пили, друг с другом тёрли за работу, ели свои Дошираки, но и не мешали. Был ещё Тестостероновая Жаба, это я его так за глаза прозвал. От него пасло напрягом за километр. Кажется, только Дима находил с ним общий язык, потому что Дима — сама дипломатия.