Обратный маршрут

Я подошёл к забору. В одном месте бетонная плита накренилась, и в щель можно было протиснуться. Я пролез, зацепился курткой за арматуру, порвал рукав. Чёрт с ним. Вряд ли Олег сильно рассердится. Главное не останавливаться.

Двор зарос бурьяном. Сквозь трещины в асфальте пробивались сорняки — высокие, жёсткие, с белыми соцветиями. Я вспомнил, как Градов говорил про сорняки. И подумал: вот они. Настоящие. Никто их не удалял. И они захватили всё.

Здание приближалось. Дверь главного входа была заколочена крест-накрест досками. На досках следы старой краски, выцветшей до серого. Ручки не было. Только дыра на её месте. Я подёргал доски. Они сидели крепко, не оторвать. Тогда я пошёл в обход.

Слева окна второго этажа, мутные, с рамами, перекошенными временем. Справа пожарная лестница, ржавая, но, кажется, ещё крепкая. Она вела на второй этаж, к окну, которое было приоткрыто. Я подёргал нижнюю секцию. Не поддалась. Подпрыгнул, дотянулся до второй. Та скрипнула, но выдержала.

Я полез. Металл холодил руки, краска осыпалась под пальцами. На полпути лестница заскрипела — протяжно, как старая дверь. Я замер. Вокруг было тихо. Только где-то вдалеке каркнула ворона. Я выдохнул и полез дальше.

Окно было приоткрыто на ладонь. Я просунул пальцы, подтянул раму. Она нехотя поддалась, со скрипом, будто просыпалась. Я забрался внутрь и оказался в коридоре.

Пахло сыростью, старой штукатуркой и чем-то кислым: то ли плесенью, то ли застоявшейся водой. Пол был усыпан обломками штукатурки, стеклом, остатками каких-то бумаг. Я достал фонарик, включил. Луч выхватил из темноты длинный коридор с высоким потолком.

Это была не школа. И не обычный детский дом, хотя признаюсь, что в них никогда не бывал. Это было что-то среднее между больницей и тюрьмой. Серые стены, выкрашенные в бледно-зелёный, с полосой более тёмной краски на уровне плеча. Линолеум, когда-то светлый, теперь вздулся и потрескался. Двери по обеим сторонам одинаковые, с круглыми ручками. На некоторых номера. На одной табличка, перекошенная, с надписью, которую уже нельзя было разобрать.

Я пошёл по коридору. Под ногами хрустело. Воздух был спёртый, тяжёлый, как будто дом не дышал уже много лет. В одном месте на стене сохранился рисунок — детский, мелками: солнце, дом, человечки. Солнце было зачёркнуто. Не крест-накрест, а сплошными линиями, как будто кто-то очень старался его стереть, но не смог.

Я прошёл мимо палат. Некоторые двери были открыты. Внутри остовы кроватей, покосившиеся тумбочки, матрасы, изъеденные мышами. В одной комнате на полу лежала кукла. Старая, тряпичная, с оторванной ногой. Глаза у неё были нарисованы, и от этого казалось, что она смотрит куда-то в угол, на что-то, чего я не вижу.

На стенах, поверх облупившейся краски, сохранились плакаты. Они висели ровно, на одинаковой высоте, как это бывает в учреждениях, где за порядком следили строго. Бумага пожелтела, края задрались, но текст ещё читался.

Первый — над входом в общую комнату:

«В ХОРОШЕМ САДУ НЕТ СОРНЯКОВ»

Второй — у лестницы:

«ТИШИНА — НАЧАЛО ПОРЯДКА. ПОРЯДОК — НАЧАЛО ЛИЧНОСТИ»

Я стоял и смотрел на эти строки. Они были оформлены аккуратно, с рамками, нарисованными от руки. Без угрозы. Без крика. Так оформляют детские уголки и расписания. И от этого становилось только страшнее.

Сколько детей прошло через эти стены. Сколько из них вышло. Сколько — не вышло. Градов был здесь. Градов сотворил это место. Как один из них. И как хозяин. И всё, что он построил потом, началось здесь. В этом коридоре. В этих палатах.

Я дошёл до лестницы. Перила были сломаны, ступени выщерблены. На площадке между этажами — окно, заложенное кирпичом. Я провёл по нему ладонью. Кирпич был холодный, шершавый. И очень ровный. Слишком ровный для стройки девяностых.

Я поднялся на второй этаж. Здесь было темнее. Потолок местами обвалился, и сквозь дыры свисали пучки проводов, как мёртвые лианы. Двери здесь были приоткрыты, и за ними угадывались комнаты — большие, с рядами коек. Спальни.

Я вошёл в одну из них. Свет фонаря выхватил длинные ряды пустых кроватей. Они стояли так, будто их покинули в спешке, но при этом ровно, по линеечке. Подушки были сложены, одеяла свёрнуты. Всё затянуто пылью, но порядок не нарушен. Будто дети встали, заправили кровати и ушли. Навсегда.

На одной из кроватей лежал плюшевый медведь. Серый, с облезшим ухом. Он сидел, прислонившись к спинке, и смотрел прямо на меня.

Я вышел из спальни. Мне нужно было найти те самые комнаты. Норы. Комнаты без окон, о которых говорил Градов. О которых писал в блокноте муж Лены.

Я обошёл второй этаж. Классы, кабинеты, бытовки. Всё было пусто. Двери с табличками «Игровая», «Спальня 2». Но ни одной комнаты без окон. Ни одной железной двери с глазком.

Тогда я спустился вниз. И тут заметил то, чего не увидел сразу. Дверь в подвал, которую я искал, исчезла. Точнее, её не было на месте. В конце коридора, за поворотом, стоял старый шкаф. Высокий, тёмный, с покосившимися дверцами. Он выглядел так, будто стоял здесь всегда. Но я знал точно: не всегда.

Я видел это во сне. Тот же поворот. Тот же конец коридора. Только во сне там была дверь. Железная, с маленьким окошком на уровне глаз. А теперь шкаф.

Я подошёл. Шкаф был тяжёлый, старый, пах пылью и сырым деревом. На дверцах царапины. Словно его передвигали не раз. Я провёл ладонью по боку. Пальцы наткнулись на вмятину. Слишком глубокий след для случайности.

Я упёрся плечом и толкнул. Шкаф не поддался. Тогда я взялся за край и потянул на себя. Он качнулся, скрипнул и медленно, как нехотя, отъехал в сторону. Под ним, в стене, оказалась дверь. Железная дверь, в самом конце. Как раз та, которую я искал.

Она была заперта. Не заколочена, как главная, а именно заперта. Ручка не поддавалась. Я подёргал ещё раз. Бесполезно. Тогда я вернулся к лестнице и вспомнил про кабинет. Кабинет Градова должен был быть где-то здесь. На первом этаже, в административном крыле.

Я нашёл его почти сразу. Табличка висела на одной петле, но буквы ещё читались: «Директор».

Дверь была открыта. Я вошёл.

Кабинет был большой, угловой, с двумя окнами. Оба заложены. Изнутри, тем же ровным кирпичом. Стол стоял у стены. Массивный,