Так ровной прямой серой линией протек десятый класс и начался одиннадцатый.
4
Золотой осени не было. И хотя сентябрь простоял теплый, когда деревья стали желтеть, начались проливные дожди. По серому, блеклому окну тоскливо стекали капли, и казалось, что этим каплям никогда не будет конца.
«Тоска… Во всем тоска. Везде тоска. И на всю жизнь тоска», – думала я, глядя в окно.
Просыпаться по утрам становилось все сложнее, и часто я пропускала первый урок потому, что мысль о том, что нужно встать с кровати и вновь столкнуться с жизнью, угнетала меня. Любому, кто заглянул бы в мои глаза, стало бы неуютно, сыро, холодно и страшно. Жизнь без близких друзей, увлекательных хобби и вдохновляющих целей не приносила удовольствия. А изменить положение дел у меня не было сил. Я всегда была слабой по духу, как говорил папа.
С Леной мы продолжали переписываться, но ее жизнь шла семимильными шагами. Она даже уже целовалась, а я только и могла, что слушать о ее приключениях, потому что рассказывать самой мне было нечего.
В тот день я тоже с трудом отодрала себя от кровати и прошла на кухню. Родители завтракали. Мама пила кофе, глядя в стенку, а папа что-то читал в телефоне. Они редко говорили.
Я, как обычно, спросила:
– Мам, можно в школу не пойти?
Родители уже особо и не реагировали на этот вопрос.
Мама отпила из кружки и сказала:
– Верунь, я отвечала тебе «нет» столько раз, что ответить сейчас «да» было бы просто непоследовательно.
Я села за стол, чтобы позавтракать. Папа опустил телефон и посмотрел на меня. Видимо, мой усталый вид и унылый взгляд вывели его из себя.
– Ну что это! – сказал он. – Тебе семнадцать лет, а энергии нет. Я на тебя смотрю, а ты уже будто две жизни прожила и от всего устала. Ну что это, Вер? Ты как дальше собираешься существовать? В школу не хочешь… А чего тебе вообще хочется-то, Вер?
Я молчала, а папа распалялся все больше и больше.
– Леш, хватит, – сказала мама, но тот отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи.
– Сколько можно уже, Вер?! Если не живешь толком, то учись хоть нормально в школе, – закончил он жестко и снова вернулся к телефону.
Завтракать расхотелось. Я молча выпила несколько стаканов воды и ушла к себе.
Училась я хорошо, потому что надеялась поступить в престижный институт, уехать в другой город и начать новую жизнь – оставить страхи в прошлом.
После школы я обычно сразу возвращалась домой, пила растворимый кофе, который обожала мама, садилась в огромное мягкое кресло у себя в комнате и готовилась к экзаменам. Иногда отвлекалась, чтобы погладить нашу кошку Мусю, а потом возвращалась к задачкам.
Когда приходили родители, мы садились ужинать, а вечером перед сном я смотрела сериал. Спать всегда ложилась в десять вечера, потому что делать особенно было нечего.
Но в тот день, после утренней выволочки, общаться с отцом за ужином не было желания, и я пошла прогуляться. Дождь по-прежнему лил. Холодные порывы ветра ударяли в лицо. От зонта не было никакого толка, ветер выворачивал его. Я забежала в первый попавшийся магазин. Проходить вглубь мне было неловко, ведь покупать я ничего не собиралась, поэтому тихо стояла около двери, пристально глядя на лужи.
Дождь не прекращался.
Тогда я обернулась в сторону приятного тепла и оглядела магазин. Небольшое подвальное помещение было заставлено стеллажами. А вещи на этих стеллажах располагались так, что найти логику казалось невозможным. Шляпа рядом с биноклем и там же советские граненые стаканы. Я подошла, чтобы рассмотреть антиквариат, и ощутила сладковатый, приятный запах старины. Толстая, как бочка, продавщица показалась в проходе.
– Вам чего?
– Ой, а можно просто посмотреть?
– Ну смотри. – Продавщица ушла, а потом через секунду, тяжело дыша, вернулась: – Если что заинтересует, спрашивай.
Я кивнула, и продавщица снова ушла. Медленно я обошла магазин по периметру, полистала книги, поразглядывала старые открытки и оказалась у прилавка. Здесь лежала прямоугольная коробочка с выступающей передней частью. Я потянулась, чтобы рассмотреть ее.
– Если разобьешь, заставлю платить, – деловито сказала продавщица, наблюдая за мной из своей каморки.
Я отдернула руку:
– Что это?
– Ну открой и посмотри. Осторожно только!
Я покрутила коробочку в руках и нашла кнопку. Коробка оказалась чехлом для старого фотоаппарата. Холод его корпуса обжег ладонь, и я тут же ощутила давление.
– Ого, тяжелый.
Продавщица ничего не ответила.
– Он пленочный, да?
– Ну уж не современный, если в старье лежит.
Я покрутила фотоаппарат в руках и осторожно положила его вместе с чехлом на прилавок.
– Возьмешь?
Я пожала плечами. Понятия не имела, что с ним делать. Даже пленку видела только один раз: нашла среди старых бабушкиных вещей.
«Да и зачем мне этот фотоаппарат? Куплю, а он будет так же валяться… И дорогой, наверно», – подумала я.
Хотя пленочные фотографии, которые одноклассницы выкладывали в свои профили, мне очень нравились своей притягательной энергией жизни. Вдруг я представила себя в компании подружек: мы на вечеринке, берем фотоаппарат, делаем селфи… Вспышка! И появляется чуть смазанное фото, полное задорной силы юности. Нарисованная картинка так захватила меня, что покупка фотоаппарата казалась первым решительным шагом к ней. Я провела пальцем по чехлу. Мне понравилась элегантность старого фотоаппарата. Он был изящно-черный и ладный в отличие от современных махин. И название «Смена» было так красиво написано, будто от руки, аккуратно, как в школьной тетради.
– Подскажите, а сколько?..
– Что? Фотоаппарат?
– Да.
– За пятьсот рублей забирай. Но ничего о сохранности и качестве сказать не могу.
– Хорошо.
– Ну смотри, я предупредила. Потом не приходи ругаться, сразу говорю: деньги не верну.
– Хорошо, хорошо.
Когда дождь перестал, я вышла из магазина. В нос ударил запах сырого асфальта. Было промозгло. Холодный ветер залетал под плащ и свитер и неприятно кусал живот.