Гостья привлекла Сержа к себе и страстно поцеловала. Если в парке лобызались, как школьники, целомудренно, то теперь не так. Все напряглось, а голова слегка закружилась. Интересно, а на фига тогда нужен принтер, промелькнуло в мыслях и сразу забылось.
Потянул за собачку замка и расстегнул молнию на белоснежной спортивной курточке. Трикотаж скользнул по плечам и сложился у ног. Пухленькие аккуратные груди, соски просвечивали сквозь ажурный лифчик.
Начисто забыл о повести, теперь его увлекло иное занятие. Член напрягся, и джинсы сразу стали тесными. Он поцеловал Музу в шею, проведя языком до уха. Она улыбнулась, прикрыв глаза.
Ее руки потянули наверх край футболки, и спустя мгновение оба стояли друг перед другом наполовину обнаженными. Нежные пальцы словно наэлектризованы, он чувствовал кожей прикосновения, и будто било небольшими разрядами тока.
Долго боролся с застежкой лифчика и вскоре пала очередная преграда. Оба прильнули друг к другу, ее темные волосы рассыпались по обнаженным плечам, а в глазах светилась неистовая страсть.
Серж склонился и прикоснулся губами к груди, рукой нащупал завязку на спортивных брюках. Пальцы не могли совладать с узелком, и Муза, отстранившись на мгновение, сама развязала. Пальцы проникли под трусики, коснулись влажного лона. Муза сладостно застонала.
Она расстегнула его ремень, ловко приспустив штаны, высвободила фаллос, и обхватив нежными пальцами. Стоять с наполовину надетыми брюками было неудобно, и сбросил джинсы на пол, а заодно освободил от остатков одежды и Музу.
Все это совершенно не походило на труд писателя. О книге на некоторое время придется забыть, когда тут такое дело. Пальцы заскользили по податливому телу, – словно глина, из которой можно слепить что угодно.
–Ты мой писатель, – прошептала, словно напоминая, чем собирались заняться. – А я твоя муза.
Сжал ее в объятиях. Такая близкая… такая прекрасная. С женой никогда не было такого чувства, хотя довольно часто, хоть и уныло занимались сексом.
Муза отодвинулась от него.
– А теперь давай уже займемся нашей книгой.
Серж прикинул, что продолжения не будет, но Муза повернулась к нему спиной и облокотилась о стол, соблазнительно изогнув спину.
– Начинай, писатель, сделай музе приятное.
Писатель прижался к ее заду, нежно и аккуратно ввел пенис в мягкое лоно. Обхватив руками груди, Серж начал делать неторопливые движения. Муза охнула и зашептала непонятные слова.
Отчетливо щелкнула печатная машинка, раз, другой и третий. Он в изумлении остановился. Замерла и пишмашинка.
– Продолжай, – сказала Муза, – не останавливайся. Это рождается наша повесть!
Продолжил движение, вгоняя в лоно фаллос, и не выпуская из рук грудей. Машинка застучала настойчивее. Вскоре лист вывалился из каретки, и тогда зажужжал принтер, медленно, словно пробуя слова на вкус, отпечатывая неведомо кем заложенный текст.
Муза застонала от наслаждения, и охрипшим голосом говорила «Давай, давай, не останавливайся, пиши, пиши, пиши, пиши!»
И продолжал писать, мял упругие груди с затвердевшими сосками, все ускоряя и ускоряя ритм. Когда понял, что вот-вот кончит, ослабил напор и несколько минут двигался вполсилы, а затем снова усилил натиск.
– Как же хорошо, – сказала Муза, – давай, давай, не останавливайся.
Принтер жужжал, как сумасшедший, печатая все быстрее и быстрее, зеленоватый огонек мерцал. Листок за листком соскальзывали в лоток и складывались аккуратной стопкой.
– А теперь финал, давай пиши финал. Пиши!
И Серж ускорился, не в силах остановиться. Муза под ним извивалась, словно пыталась вырваться, и это возбуждало сильнее. Сделал еще несколько сильных движений, высвободил все, что накопилось. Принтер, взвизгнув, как раненый, замолк.
Обессилевшие, упали на ковер у компьютерного стола. Обнял Музу, поцеловал между лопаток, и они уснули в нежной неге. Не было сил даже сходить в душ.
***
…Когда открыл глаза Музы рядом не было. Сергей лежал на ковре, подложив под голову джинсы. В окно светило солнце.
Сходил в душ, ополоснулся, сделал себе кофе. На кухонном столе лежала записка, отпечатанная на пишмашинке.
«Это было здорово! Повесть вышла восхитительная. Пошли куда-нибудь, не запирай в стол. В столе от нее не будет никакой пользы. Наша с тобой любовь написала очень хорошую повесть, ее нельзя прятать, нужно показать людям.
Я еще приду.
Твоя Муза».
В зале собрал листки из лотка принтера и лежавший отдельно у печатной машинки, который отпечатался первым. Повесть на 56 листах, которую создали вместе с Музой. Мистика. Такого не бывает, но вот они, эти листочки, лежат перед ним и ждут, когда их прочитают.
Перенес стопочку бумаги на кухню, приготовил еще чашку кофе, взял в руки первый лист и принялся читать. Стиль немного шершавый и рваный, но чувствовался, и нечего тут менять, ни одного слова. А главное – это была цельная повесть, а не разрозненные кусочки – наконец-то пазл собран.
***
«…Когда-то грезил великими мечтами. Упивался своим значением, которого достигнет в будущем… Мечтал о всемирной славе поэта. Вилен писал стихи, показывал друзьям. Вслух никогда не читал, открывал потрепанный блокнот при случае и говорил: «Посмотри, я тут кое-что интересное нацарапал».
К стихам относились, как к проявлению блажи, к нему самому – как к большому ребенку, который все никак не наигрался в поэта. Порой начинали по-дружески гоготать, пародируя его опусы.
«Пишешь? Ну пиши, пиши. Может, чего-нибудь и напишешь, Пушкин», – приговаривал одноклассник Сеня, с которым продолжали дружить после школы.
Ему больше нравился бесшабашный Есенин периода имажинизма, но товарищи упорно продолжали называть Пушкиным.
Терпеливо продолжал писать, за компанию посмеивался с Сеней над собственными стихами, как бы предавая их. Стихи на это не обижались, они не усели обижаться.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: