Кавказская рапсодия

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2026

1

Поезд шел медленно, неуверенно, будто нащупывая тревожно стучащими колесами свой ненадежный железный путь.

Как всюду в России в эти месяцы начала 1918 года, так и здесь, на закавказских железных дорогах, царил полный развал. Расписания не соблюдались; стекла во многих вагонах – выбиты; на полу в купе и в проходах – грязь, шелуха семечек; места в поездах брались с боем; пассажиры, обладавшие достаточным здоровьем и ловкостью, забирались внутрь непосредственно через окна, презирая буржуазные двери. На станциях от Баку до Тифлиса – живое месиво из местных народностей и социальных слоев: татары, армяне, грузины, персы; русские солдаты, во славу революции покинувшие турецкий фронт; чиновники, купцы, землевладельцы, нарочито бедно одетые, испуганно бегущие – одни на восток, другие на запад.

И в вагонах всех классов пассажиры – на скамьях, на диванах, на поднятых спальных местах, на полках для вещей, в проходах…

Студент четвертого курса Петроградского университета Николай Тверцов пробирался из столицы к своим родителям в Батум. Во время этого нелегкого путешествия пришлось несколько раз пересаживаться в другие поезда; в последний раз пересадка была возле Баку в Баладжарах, и здесь Тверцову удалось втиснуться в вагон одним из первых и даже занять место возле окна: на его счастье, из

одного отделения вывалилась целая банда матросов, направлявшихся по своим буйным делам на север, в Петровск.

Поезд вышел из Баку накануне вечером; теперь было около двух часов пополудни следующего дня, а доехали только до Караязской степи. По пути можно было видеть немало разрушений, произведенных подонками местного населения, радостно восприявшими смысл наступившей свободы: обугленные после пожара здания некоторых станций; разбитые железнодорожные амбары и склады; поваленные телеграфные столбы, наскоро замененные новыми.

Тверцов расстегнул свою студенческую шинель, снял фуражку и провел рукой по коротко стриженным волосам. Несмотря на зимнее время и на отсутствие топки, в вагоне было жарко. Южное солнце сильно грело сквозь оконное стекло, ярко освещая сидевших в купе: добродушного старого грузина с небольшой седой бородкой, с живыми черными глазами, одетого в странного вида теплый кафтан, с темносиним картузом на голове; угрюмого пожилого армянина в плоской шапочке, в бесформенном длинном пальто, подпоясанном серебряным поясом с крупной застежкой; сидевшую против него молчаливую жену с глазами, в которых как будто застыло выражение испуга; двух русских женщин в цветных платках и темных шалях; семью бритого перса на одном из спальных мест наверху; какую-то женщину с малолетними детьми и двух татар напротив.

Поезд постепенно замедлил ход, на некоторое время остановился; затем сделал легкую попытку рвануться вперед, но снова, точно обессиленный, стал.

– Господин студент, – почтительно обратился к Тверцову старый грузин, – вам видно… Это что? Станция Дзетам?

Старик говорил по-русски довольно свободно, но с сильным кавказским акцентом.

– Не знаю, право, – нерешительно ответил Николай, посмотрев в окно. – Как будто никакой станции не видно. Может быть, с той стороны?

– Здесь тоже нет, – вытянувшись во весь свой рост и глядя поверх стоявших в проходе пассажиров, проговорил грузин.

– Теперь кажный машинист сам себе станция, – угрюмо заметил армянин. – Восемь часов работал, значит, отдыхать надо. Должно быть, на паровозе суп кушает.

– А может – шашлык, – с лукавой улыбкой добавил грузин.

– Оганез, молчи, – сказала армянину жена, тревожно косясь на русских соседок. – Спи лучше.

– Зачем спать? Я уже спал. Оттого что я буду спать, люди не сделаются умными.

– Ого, смотрите, пожалуйста! – насмешливо воскликнул грузин, взглянув на окно и почувствовав, что поезд тронулся с места. – Поехал!

Поезд, однако, через минуту опять стал. В вагоне раздался смех. А в проходе послышался дребезжащий звук опускавшегося окна, и кто-то громко крикнул по направлению к локомотиву:

– Крути, Гаврила! Чего дурака валяешь?

– Ох, ох, – вздохнул армянин, подняв глаза кверху и уставившись презрительным взглядом на облупленную доску спального места, где помещалась женщина с малолетними детьми. – Я думаю, это путейский министр кричит. Сейчас все стали министры. Раньше один министр давал приказ, и сто тысяч народа его слушали. А теперь – сто тысяч министров кричат, а один только человек слушает и тот обижается.

– Оганез! – снова произнесла жена.

– Сам знаю, что Оганез. А что это еще кругом – большевики, меньшевики, кадеты? Говорят, все должны быть равные. А вот, выходит, одни – больше, другие – меньше. А есть еще и совсем маленькие: кадеты. Раньше в Тифлисе были кадеты – военные мальчики, а сейчас – идет старик с седой бородой, и про него говорят: кадет. Вот как все перепутали!

Тверцов улыбнулся при последних словах армянина и отвернулся к окну. Таких откровенных рассуждений, с критикой новых властей и руководителей масс, он наслышался немало в дороге от самого Петрограда. Большевистская слежка за населением еще не была достаточно организована.

Поезд снова двинулся в путь, направляясь к Тифлису вдоль южной стороны долины Поры. Хотя был январь, в степи зеленела трава, мелькали вдали какие-то белые точки – возможно, цветы. С одной стороны, к северу, в туманном горизонте неясно очерчивался горный дагестанский массив; с другой стороны, к югу, шли холмистые предгорья армянской возвышенности, откуда в долину стекали многочисленные реки. Уже проехали станции Акстафу и Пойли, где вплотную к железной дороге подошли мутно-желтые воды Куры. В купе стало тихо. Армянин задремал, грузин тоже.

Прислонив голову к стенке вагона, Тверцов рассеянно смотрел на Куру, перешедшую теперь на южную сторону, и продумывал план действий на ближайшее время. Так как из-за пересадок пришлось задержаться в пути, остановку в Тифлисе можно сделать только дня на два; иначе родители будут в Батуме очень тревожиться. Кроме того, жить эти дни он будет у Павловых, дальних родственников матери; и, хотя Павловы очень гостеприимны и сами часто гостили у Тверцовых, однако люди они не богатые, стеснять их неудобно, особенно теперь, когда все стало так дорого.

Но побывать в Тифлисе обязательно нужно. Уже только для одного того, чтобы повидаться с друзьями – гимназическими товарищами, Женей Хачатуровым и Шалвой Микеладзе. Где сейчас находится Шалва, неизвестно; но Хачатуров – в Тифлисе. Не так давно Тверцов получил от него в Петрограде письмо, в котором тот сообщает, что осенью не поехал в Харьков продолжать учение, а поступил на службу в одно тифлисское страховое общество, чтобы помочь своей больной матери.

Нет, нельзя проехать мимо и не навестить друзей. Тем более что со времени окончания гимназии он ни разу не видел их, так как на каникулы ездил обычно в Батум через Новороссийск.

Тверцов смотрел в окно на деревья, кусты, скалы, проходившие мимо в плавном танце под аккомпанемент стучащих колес; и постепенно мысли перекинулись из тревожного настоящего в беззаботное прошлое. Вспомнился гимназический пансион, товарищи, преподаватели, выпускные экзамены…

Шалва Микеладзе и Хачатуров тоже были пансионерами. Все трое подружились уже в младших классах; сидели за партами рядом, вместе устраивали по воскресеньям с разрешения начальства экскурсии в окрестности города. Он, Тверцов, и Хачатуров учились хорошо, шли одними из первых; что же касается Микеладзе, то наука давалась ему не легко – хромал он по всем предметам, кроме гимнастики. На уроках оба приятеля всегда усиленно подсказывали своему другу, оберегая его от двоек и единиц; а особенно опекали они Шалву на переходных экзаменах, подкидывая ему решения задач или сочинения по русскому языку: они искренно страшились того, что Шалва останется в классе на второй год и этим разрушит их прочный триумвират.

И как ясно помнит он, Тверцов, торжественный товарищеский ужин в ресторане на «Вере» после окончания выпускных экзаменов! На ужин были приглашены преподаватели, даже сам директор. Директор, правда, ужинать не остался: выпил стакан вина, сказал несколько слов о высоком предназначении молодежи во всем мире, в частности в России, и уехал. А батюшка был. И француз тоже. И латинист, и математик, и учитель русского языка.

В начале вечера Тверцов, Шалва и Хачатуров сидели возле преподавателя математики – Артемия Сергеевича, почтительно обсуждая с ним вопрос о выборе факультета. Сам Тверцов твердо решил идти на физико-математический, так как по математике был в классе первым учеником и, кроме того, уже с шестого класса увлекался астрономией. У него дома, в Батуме, была даже своя подзорная труба, купленная за двадцать пять рублей, при помощи которой, во время каникул, он недурно изучил звездное небо. Артемий Сергеевич вполне одобрял намерение Тверцова сделаться в будущем астрономом; однако, когда после нескольких рюмок водки и стаканов вина молодой астроном откровенно заявил, что сделается впоследствии директором Пулковской обсерватории, учитель испуганно крякнул и заговорил с Хачатуровым. Но Хачатуров тоже оказался весьма требовательным к своему будущему. Так как в своем классе он лучше всех знал древние языки, то он поступит на историко-филологический и сделается профессором классической филологии. Но не таким, какими бывают десятки и сотни, а, разумеется, знаменитым, лучшим знатоком греческих и римских древностей.

– Ну, а ты, Шалва, что? – разочаровавшись в скромности Хачатурова, обратился Артемий Сергеевич к Микеладзе. – Надеюсь, профессором математики не сделаешься?

Будучи старым преподавателем, он к ученикам всех классов обращался на «ты».

– Нет, – твердо заявил Шалва.

– А куда поедешь?

– Может быть, в Сельскохозяйственный институт, Артемий Сергеевич. А может быть, в кавалерийское училище.

– Тогда иди, брат, лучше в ветеринары, – усмехнувшись, посоветовал преподаватель. – Это сразу и к сельскому хозяйству имеет отношение, и к кавалерии. А между прочим, дорогой мой, – лукаво добавил он, – теперь дело прошлое, аттестат ты уже получил… Скажи: ведь ты на экзамене решение задачи списал? Верно?

– Списал, Артемий Сергеевич, – со вздохом согласился Шалва.

– Сомнений у меня никаких не было, – добавил учитель. – Но как удалось? Я все время ходил вокруг тебя, следил, но ничего заметить не мог.

– Это меня в Елизаветполе один фокусник из цирка научил. Резиновая тесемка внутри рукава прикрепляется… Вы уж простите, Артемий Сергеевич, честное слово, больше не буду! Выпейте со мной вина, если не сердитесь.

– Ах ты, разбойник! Мало того, что обманул, еще смеется над стариком! Ну, хорошо, наливай.

Вторую половину ужина Тверцов не так ясно помнит, как первую: товарищи, особенно кавказцы, все время заставляли пить. Но все-таки вспоминается, что в ресторане становилось шумнее и шумнее, воздух был синим от папирос. Хачатуров ни с того ни с сего встал и начал декламировать оды Горация. Сам Тверцов, вдохновляемый примером Хачатурова, тоже встал, громко заявил всем присутствовавшим, что Земля несется вокруг Солнца со скоростью двадцать семь верст в секунду, но что это еще ничего, так как скорость, с которой вся Солнечная система мчится к созвездию Геркулеса, значительно больше. Что же касается Шалвы, то, охваченный чрезвычайной жизнерадостностью после выпитого вина и не зная, куда израсходовать накопившуюся за эти часы энергию, он схватил со стола несколько ножей и, держа их в руках, исступленно начал танцевать лезгинку с кинжалами, принудив к бегству из зала последние остатки преподавательского состава. И что было потом – Тверцов уже совершенно не помнит. Кажется, кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то кого-то бил.

Да, хорошее было время!

Николай блаженно улыбался, глядя в окно. А там тоже – точно тени чьих-то чужих воспоминаний – проходили полосы вспаханных полей, сети оголенных ветвей гигантских чинар, каменные морщины обрывистых гор. По мере приближения к Тифлису вид местности становился более жизнерадостным. Встречались любовно расчерченные ряды виноградников, дома, окруженные фруктовыми садами. Здесь совсем не то, что там, раньше, вблизи Каспийского моря, где все вокруг такое унылое, пустынно-желтое, едва скрашенное редкой растительностью.

А какую чудесную прогулку совершили приятели втроем после выпускных экзаменов, перед тем как разъехаться по домам!

Это было даже интереснее товарищеского ужина. Он, Тверцов, помнит все детали этой экскурсии.

Николай и Хачатуров были одеты в новенькие студенческие тужурки. Что же касается Шалвы, то он нарядился в штатское платье – отчасти из либерализма, отчасти оттого, что не знал, какую форму будет носить. Перекинув через плечи мешки с провизией и кое-какими вещами, приятели дошли пешком до станции Авчалы и там стали взбираться на высокую лесистую гору, у вершины которой находился заброшенный монастырь Иоанна Зедазенского. Приходилось преодолевать цепкие заросли ежевики, взбираться на скалы, хвататься за стволы и ветви деревьев, продвигаться по каменистым руслам бывших зимних потоков.

В монастыре не оказалось никого – даже сторожа. Старая церковь, покрытая плесенью, обвитая в некоторых местах лианами, была заперта. Но тут же, на площадке, в стороне находилось низкое длинное здание, в которое можно было свободно войти. Внутри не было ничего, кроме старых, изъеденных червями скамеек и покрытых пылью нар вдоль серых каменных стен. Очевидно, это строение служило когда-то гостиницей для богомольных паломников.

Сложив тут свои вещи, приятели отправились осматривать вершину горы.

– Отсюда, наверно, будет хороший вид на Тифлис, – авторитетно сказал Шалва, подходя к одному из обрывов.

Он раздвинул кусты прошел несколько шагов и удивленно воскликнул:

– Вот так штука! Ничего нет!

Над той котловиной, в которой находился Тифлис, клубились густые грозовые тучи. Точно стадо фантастических чудищ, сжатых тесниною гор, в немом беспорядке толпились они в глубоком воздушном провале. Изгибались темносиние мохнатые спины, вздымались бесформенные волосатые головы, сверкая золотой сединой в лучах заходившего солнца.

– Какая красота! – сказал со вздохом Тверцов.

– Да, но жалко, Тифлиса не видно, – тоже со вздохом добавил Шалва.

– Ничего, не пропадет, завтра увидим, – весело заметил положительный Хачатуров. – Идем назад, соберем сухих веток, пока не темно.

До позднего вечера друзья просидели возле костра. Ночь здесь, на высоте, наступила холодная. Чтобы согреться, приходилось все время подбрасывать новые сучья. При каждой вспышке огня погруженные во мрак деревья будто бы придвигались к костру, протягивая со всех сторон озябшие ветви. Серым призраком вырастала из тьмы заброшенная старая церковь. А сверху сквозь листву время от времени прорывалась зарница, и где-то ей в ответ неясно рокотал гром.

Беседа у костра велась главным образом о планах на будущее. Все трое, конечно, хотели бы поехать в один и тот же университетский город; но, к сожалению, осуществить это было нельзя. Хачатуров, получив золотую медаль, имел право на кавказскую стипендию; а стипендия эта обязывала к поступлению только в провинциальные университеты. Тверцов, получивший серебряную медаль и не претендовавший на стипендию, мог ехать куда угодно; но в Петрограде у него были дальние родственники, соглашавшиеся взять Николая к себе за скромную плату, и мать настоятельно просила его учиться там: ей так будет спокойнее. А что касается Шалвы, то отец обязательно хотел, чтобы сын не шел в кавалерийское училище, а поступил в Сельскохозяйственный институт в Москве.

К ночи на Тифлис обрушилась гроза. Нежные зарницы превратились в неистовую огненную бурю; тихий рокот грома – в яростный грохот и треск. Подойдя осторожно к обрыву, приятели с любопытством смотрели в сторону невидимого города. Там, сшивая тучи раскаленными нитями, вспыхивали голубые и розовые молнии; падали в пропасть извивы огней, обрушивались стремительные стрелы, ведущие за собой оглушительные короткие взрывы. В волнах света внезапно озаренные тучи строили причудливые замки, дворцы, создавали волшебные сады с пламенными цветами, с горящими водопадами. И мгновенно все проваливалось в черную пустоту ночи до новой игры.

С наслаждением выспавшись на голых нарах заброшенной монастырской постройки, молодые люди позавтракали, полюбовались видом на город, над которым теперь не было ни одного облачка, и стали осматривать склоны горы, намереваясь найти отсюда спуск в сторону Мцхета.

Однако с запада, куда было бы идти ближе всего, площадка монастыря обрывалась почти вертикально. Деревья вперемежку с кустами висели над пропастью, цепляясь корнями за выступы скал. В глубоком мглистом ущелье белой царапиной по каменистому дну тянулся горный поток. В синих тенях раннего утра поднимались над ним зубчатые утесы соседней горы; зеленой стеной шла вверх громада густого лиственного леса; и у самой вершины, в лучах восходящего солнца, сверкали высокие скалистые выступы, точно развалины крепости, с горделивыми башнями, с бойницами в углублениях камня.

– Это не Арагва, – глядя вниз, сказал Тверцов. – Она, наверно, за этой горой.

– Должно быть, – согласился Шалва. – Да здесь и спускаться нельзя. Никаких жилищ и дорог нигде не видно.

Он посмотрел на тянувшийся возле него выступ площадки, увидел обломок скалы, лежавший над самым обрывом, и по лицу его пробежала радостная улыбка.

– А знаете, господа? – весело произнес он. – Это было бы очень интересно: спихнуть такую штуку вниз!

– Какую штуку? – с тревогой спросил Хачатуров.

– А этот камень. Чего он торчит тут? Подождите-ка!..

Не успели Тверцов и Хачатуров возразить, что это дико, что можно случайно убить в ущелье какого-нибудь пастуха или охотника, как Шалва быстро лег на землю, протянул вперед ноги и, напрягши мускулы, столкнул обломок скалы в пропасть. Послышался один глухой удар, другой… Раздался жалобный треск ломающихся деревьев, гул увлеченной вниз лавины мелких камней.

– Сумасшедший! – воскликнул Тверцов. – Ты сам чуть не соскользнул вслед за ним!

Он с возмущением отошел в сторону и двинулся вдоль площадки к пологому спуску, поросшему высоким кустарником. Здесь оказались следы какой-то тропинки. Пробираясь по ней, Николай увидел среди деревьев небольшую часовню. Зеленая лужайка, усыпанная яркими цветами, окружала ее.

– Пойдем посмотрим, что внутри, – предложил Тверцов, когда Хачатуров и Шалва присоединились к нему.

Все трое вошли в часовню, у которой уже не сохранилось ни двери, ни окон. В глубине, на стене, висела небольшая икона, почерневшая, пыльная, на которой нельзя было ничего разобрать. Перед нею на каменной глыбе, грубо отесанной в виде аналоя, лежала плита, тоже из камня, а на плите покоился человеческий череп.

– Хороший вид отсюда, – сказал Женя, выглядывая в дыру, где раньше было окно. – Вот тут уже, должно быть, ущелье Арагвы.

– А чей это череп? – заинтересовался Тверцов, благоговейно остановившись на некотором расстоянии от каменного аналоя. – Едва ли самого Иоанна Зедазенского.

– Ну, разумеется, – согласился Хачатуров. – Монахи не оставили бы его здесь.

Тверцов подошел поближе и перекрестился. Женя последовал его примеру. А Шалва, у которого радостная удаль после сброшенного в пропасть камня еще не прошла, пренебрежительно взглянул на череп и весело проговорил:

– Все равно. Даже если это и Иоанна Зедазенского, кому он теперь нужен? Если кто украдет, то только студент-медик.

– Ну-ну, – укоризненно произнес Тверцов. – Оставь, пожалуйста, свой глупый тон.

– Чего оставь? Раньше, конечно, человек был. Мозги находились внутри. А теперь что? Пусто!

Он неожиданно протянул руку к черепу и громко щелкнул по лбу пальцем.

– Не смей! – Тверцов с испугом оттолкнул руку приятеля. – С ума сошел?

– Отчего с ума? – усмехнулся Шалва. – Ничуть не сошел. Я просто так…

Он качнулся на месте, как-то странно протянул вперед руки и растерянно добавил:

– С научной… точки… только… Поддержите меня. Голова закружилась…

Встревоженные друзья взяли Микеладзе под руки, усадили на землю и прислонили к стене. Николай хотел было сказать, что это Бог наказал за кощунство, но промолчал. Шалва должен был сам вывести подобное заключение. Он несколько минут неподвижно сидел у стены, закрыв глаза и судорожно опираясь в землю руками.

– Ну что, лучше? – участливо спросил Хачатуров, когда Микеладзе со вздохом приоткрыл наконец глаза.

– Да… Немножко…

– Перекрестись, – посоветовал Тверцов. – Ты ведь сам понимаешь, в чем дело.

– Но я же не серьезно, – жалким голосом пробормотал Шалва. – Я просто… пошутил только…

– Ну и покайся.

– Хорошо… Если действительно грешно, я могу…

Он медленно поднял правую руку и неуверенным движением перекрестился.

– Вот и отлично. – Николай повеселел. – Увидишь, скоро пройдет. Я помню, как-то батюшка на мой вопрос о том, почему Бог очень часто оставляет негодных людей безнаказанными, ответил: «На земле Господь наказывает за грехи только тех, кого считает своими детьми. А всякие негодяи для него – уличные мальчишки, с которым не стоит возиться». Значит, ты для Бога – сын, если Он тебя за твое хулиганство сразу наказал.

– Ну, пошел рассуждать! – Шалва устало улыбнулся. – Сейчас мне правда значительно лучше. Только маленькая слабость осталась… Но все это, наверное, оттого, что слишком тяжелый камень столкнул.

Он приподнялся, постоял немного на месте, точно проверяя свою устойчивость, и направился к выходу. Чтобы дать возможность ему вполне оправиться после припадка головокружения, приятели решили посидеть немного на лужайке, прежде чем отправиться в дальнейший путь. Трава здесь росла необычайно яркая, с изумрудным отливом; огромные пушистые скабиозы, розовые, голубые и фиолетовые, достигающие таких размеров только на горных высотах, чередовались с ромашками, походившими на лучистые белые звезды; вместе с диким цикорием, с гроздями синих и голубых колокольчиков все это сливалось в живую многоцветную ткань. А в стороне, под легким утренним ветром, плескались листья буков и грабов, и в зеленых недрах листвы суетливые птицы перекликались о заботах наступившего дня.

Некоторое время все трое молчали. Микеладзе сидел, опустив голову, рассматривая стебли травы; Хачатуров рассеянно срывал попадавшиеся под руку цветы и бросал их в разные стороны; а Тверцов задумчиво смотрел на сверкавшую вершину соседней скалистой горы.

– Хорошее место выбрали эти монахи для своего монастыря, – заговорил наконец он. – Вообще, основатели монастырей обращают внимание на красоту окружающей природы. Чтобы религиозное чувство подкрепить эстетическим.

– Да, конечно, – согласился Хачатуров.

– В этом отношении монастыри имеют нечто общее с астрономическими обсерваториями, – продолжал Тверцов. – И тем и другим нужно быть ближе к Богу. Сами-то астрономы этого иногда не сознают, но все равно так выходит. А материалисты думают, что наука уничтожает религию.

– Глупости они думают, – пренебрежительно сказал Хачатуров. – Наша наука много столетий уже существует, а разве от этого верующих стало меньше? Вот, возьми: сколько человек на земле веруют в то, что для распространения света необходим гипотетический эфир? Только те, которые окончили гимназии, реальные училища, корпуса и вообще средние заведения… Сколько может быть таких? Ну, десять миллионов, ну, двадцать. А сколько людей веруют в Бога и в разных богов? Полтора миллиарда! Да и многие ли из проходивших физику помнят долго об эфире? Между прочим… Шалва, ты еще не забыл, что такое эфир? – обратился Хачатуров к Микеладзе, который без особого интереса слушал беседу своих товарищей.

– Конечно, не забыл.

Шалва как будто немного обиделся.

– А что же это такое?

– Ну, что… То, которое кладется в валериановые капли.

Чтобы не конфузить Микеладзе, оба приятеля даже не улыбнулись и, внимательно поглядев друг на друга, продолжали беседовать. Сначала о религии, затем о морали, о любви к ближним и, наконец, о любви вообще.

– Любовь мужчины и женщины вообще мало стоит, – пренебрежительно сказал Шалва, приняв наконец участие в общем разговоре. – Сегодня муж жену любит, завтра бьет, послезавтра опять любит, а через неделю вдруг убивает. Разве это любовь? Чепуха!

– Ну а любовь друзей друг к другу ты признаешь? – с ласковой внимательностью спросил Тверцов, который из вмешательства Шалвы в беседу вывел заключение, что тот чувствует себя уже совсем хорошо.

– Дружба – дело другое, – серьезно, даже с каким-то благоговением, ответил Микеладзе. – Настоящий друг – всегда друг. В простой любви люди легко могут обманывать, а в дружбе – нет. Иначе уже и дружбы не будет.