К этому времени относится начало моего знакомства с князем Петром Волконским, адъютантом Семеновского гвардейского полка, полковником которого был великий князь; это обстоятельство сблизило князя Петра с великим князем. Этот самый Волконский впоследствии состоял старшим адъютантом, а позднее генерал-майором при императоре Александре, а затем получил должность обер-гофмейстера, в которой оставался и при императоре Николае. Не обладая блестящими или выдающимися способностями, он умел внести в свою службу большую точность, исполнять ее внимательно и именно так, как этого хотел император, даже приобрел необходимые знания в высших областях военного искусства. Он был всегда в ровном расположении духа, его суждения были всегда благоразумны, и он высказывал их даже и в том случае, если они не нравились великому князю; он охотно оказывал услуги, когда только мог. Мы провели много времени вместе, и я всегда пользовался его искренним расположением, о чем мне приятно вспомнить теперь, когда прошло уже сорок лет, как наше знакомство прервано взаимным удалением и целым рядом переворотов и важных событий. Его жена, княгиня Софья, принадлежала к другой, более богатой ветви того же рода Волконских. Она отличалась более живым характером и большей сердечностью и выказывала мне чувство дружбы даже и после того, как я окончательно покинул Россию, и я храню в сердце искреннюю признательность к ней. Она так и не смогла простить императору Николаю того, что он в продолжение тридцати лет держал ее младшего брата в рудниках Сибири. Он там и состарился и возвращен был сестре и семье лишь после коронования Александра II. Это горе разлучило княгиню Софью с русским двором и с Петербургом на все время царствования Николая I.
Среди молодых придворных лишь один пользовался близостью к великому князю и был у него принят. Это был один из его камер-юнкеров, князь Александр Голицын. Его называли Маленький Голицын, так как он был небольшого роста. Он сумел понравиться великому князю. Его беседа была очень забавна: зная все городские сплетни, он удивительно копировал всех, изображая физиономию, манеру говорить и обороты речи каждого. Между прочим, когда мы бывали одни, без великого князя, он изображал императора Павла так, что все начинали дрожать перед ним. Князь Голицын был страстным поклонником императрицы Екатерины и, несмотря на возраст этой монархини, был бы счастлив хоть на мгновение попасть в число ее любимцев.
Маленький Голицын в то время, когда мы с ним познакомились, был убежденным эпикурейцем, позволявшим себе всевозможные наслаждения, даже с весьма необычайными вариациями. Но после восшествия на престол императора Александра князь Голицын не захотел оставаться без серьезной карьеры и с соизволения императора сделался обер-прокурором правительствующего Сената. Впоследствии, вероятно, воодушевленный набожностью Александра, он стал тоже чрезвычайно религиозным и вместе с Кошелевым имел видения. В конце концов он был назначен министром народного просвещения. Я никогда не думал, что он сможет успешно выполнять свои новые обязанности. Его назначение, о котором я, быть может, буду еще иметь случай говорить, состоялось, кажется, в 1822 году, я тогда был еще попечителем Виленского учебного округа. Вспоминая Маленького Голицына, каким я его знал, не могу представить его министром, заведующим народным просвещением в империи, поскольку не знал за ним другого таланта, кроме умения забавлять и вызывать смех. В общем, он был нежелчным и незлобивым человеком, хотя это и не помешало тому, что во время его министерства в Виленском округе были совершены вопиющие несправедливости, заставившие меня отказаться от места попечителя.
При дворе иногда давались балы менее людные, на которых можно было чувствовать себя свободнее. Император однажды явился на такой бал во фраке – костюме, которого он никогда не носил. Фрак этот, если не ошибаюсь, был из темно-красного бархата, старинного покроя. В этот день он танцевал с Нелидовой контрданс, называвшийся тогда английским, в котором пары становились колоннами при исполнении последовательно сменявшихся фигур. Можно себе представить, как плохо чувствовали себя другие пары, которые должны были встать к этой колонне. Это было любопытное зрелище. В моей памяти навсегда остался образ императора Павла, низкого ростом, в башмаках с широкими закругленными носками, стоящего в третьей позиции, округляющего руки и выделывающего плие, которым учили танцмейстеры в старину; против него была дама тоже очень маленького роста, она считала себя обязанной повторять все жеманные ужимки и размеренные движения своего кавалера.
В мае 1798 года двор переехал в Павловск, который с тех пор должен был стать летней резиденцией. Царское Село, любимое место Екатерины, было покинуто ради Павловска – этой собственности и создания императрицы Марии. Это было приятное и веселое место. Заботами императрицы Марии здания и сады Павловска были расширены. Здесь она решила делать свои приемы и приказала, чтобы в послеобеденное время устраивались чтения, на которых император не присутствовал. План не удался: каждый старался улизнуть от этого скучного и снотворного чтения. Выбор книги также мало подходил к тому, чтобы оживить присутствовавших: то был французский перевод томсоновских «Времен года».
Оба великих князя жили в Павловске, в отдельном от дворца, наскоро выстроенном деревянном доме. Каждый из них занимал один конец здания, довольно обширного, выходившего в сад, отделявшийся от парка большой дорогой. Ввиду обособленности этого помещения мы могли чаще с ними видеться.
В этом году император Павел захотел объехать часть своего государства. Великие князья принимали участие в путешествии, и мы с братом их сопровождали. Император осмотрел канал, соединяющий Волгу с Невой и таким образом устанавливающий сообщение Каспийского моря с Балтийским. Это создание Петра I, делающее наибольшую честь его гению и его деятельности, оживляет всю обширную внутреннюю часть государства, перерезая его по диагонали. Император отправился посмотреть на собранные в большом количестве суда, одни из которых плыли в Петербург, другие – в Астрахань.
Сиверсу, известному гнусностью, с какой он вел дьявольское дело второго раздела Польши, было поручено возглавлять департамент путей сообщения. Разъезжая как будто для обозрения работ, он выехал навстречу императору. Сиверс показался мне старым, худым, бледным, с помятым лицом, без признаков энергии. Очень холодный прием, оказанный ему императором, предсказывал, что ему не придется долго остаться на этом месте.
Мы проехали через Тверь и вернулись в Ярославль и Владимир. Эти губернии богаты и населены, носят отпечаток зажиточности и довольства, что бросается в глаза при проезде. Эта внутренняя часть России составляет ее настоящую силу. Благосостояние и довольство, порождаемые в этих губерниях хорошей администрацией, с властью, введенной в надлежащие границы, должны были бы отвратить русских от системы преследований и угнетения, которая применяется ими в соседней стране.
В Москве, куда прежде всего поехал император, собрано было значительное количество войск, которым был назначен смотр и которые император пожелал видеть на маневрах. Это были линейные полки, не обученные, как гвардия, и не имевшие времени усвоить новые военные уставы. Инфантерия была разделена на два фронта в две колонны. Во главе каждого должен был встать один из великих князей. По данному сигналу войска должны были развернуться. Я с удовольствием вспоминаю этот маневр, удавшийся, сверх наших ожиданий, без замешательств, без перерывов фронта; на каждом фронте находилось, насколько мне помнится, по двенадцать или пятнадцать батальонов, быстро развернувшихся, выстроившихся в линию и двинувшихся вперед хорошим маршем, к большому удовольствию императора и многочисленной публики. В результате были выданы разные награды и совсем не было ни наказаний, ни монаршего гнева, которого опасались.
Из Москвы путешествие продолжалось через Нижний Новгород до Казани. Этот край красив и мог бы быть богатым благодаря плодородию почвы и судоходности рек, пересекающих его во всех направлениях, но он малонаселен. Там живет все еще полудикое население, как мне кажется, финской расы: чуваши, черемисы, сохранившие еще свою странную одежду. Я срисовал эти костюмы и отдал коллекцию рисунков моему старому другу Веселовскому. Теперь очень жалею, что выпустил их из рук, так как не знаю, что с ними сталось.
В Казани много татар, которые также сохранили свои костюм и нравы. Я сомневаюсь, однако, чтобы они твердо сохранили свой национальный дух, – не больше, чем наши татары в Литве. Дух этот чувствуется только дальше, в глубине страны, среди нагайцев и племен, соседних со степями великой Татарии или со склонами Кавказа, сохранивших воинственные наклонности. В Казани войска были собраны в меньшем количестве, чем в Москве; были произведены маневры, которыми император также остался доволен.
Путешествие это совершилось с быстротой, лишившей его той пользы, которую мог бы принести этим губерниям хозяйский глаз, если бы поездка была обставлена иначе. Мы возвратились, не заезжая в Москву, и последним этапом был Шлиссельбург – крепость, знаменитая катастрофой, происшедшей с несчастным царем Иоанном.
Император сел на пароход на Ладожском озере. Когда мы были на пароходе, император вдруг велел позвать меня и моего брата и надел нам кресты Св. Анны второй степени как награду за службу во время путешествия. Это был единственный почетный знак, полученный мною в России. Барон Винцингероде, адъютант Константина, получил тогда шпагу ордена Св. Анны.
По возвращении из путешествия в Казань остальную часть лета мы провели в Павловске, в то время самой приятной для житья резиденции, с тех пор как Царское Село впало в немилость. К осени надо было перебираться в Гатчину. Император Павел для наиболее грустного в России времени года выбрал и наиболее грустное местопребывание, какое только можно себе представить. Он хотел, вероятно, чтобы туда отправлялись единственно из повиновения его воле.
Гатчинский дворец, состоящий из нескольких больших дворов, окруженных постройками, увеличенными в последнее время, походил на тюрьму. Он был выстроен на совершенно гладкой равнине, без деревьев, без лугов. Украшения, сооруженные в парке, имели мрачный и угрюмый вид; солнце только изредка и ненадолго освещало парк. Учитывая холод и беспрерывные дожди, ничто не тянуло туда погулять. Парады, иногда маневры, занимали утреннее время; по вечерам французские или итальянские спектакли отвлекали от грустных впечатлений и скуки, которые вызывал у тех, кто обязан был жить здесь, даже один внешний вид этих мест.
Это грустное пребывание в Гатчине и зима 1798—1799 года внесли много тревоги и неожиданных и неприятных перемен в положение лиц, составлявших русский двор.
Один турчонок, оставшийся в живых во время взятия Кутаиса и избиения его жителей, названный по имени родного города Кутайсовым, достался на долю великого князя Павла, который велел его воспитать и оставил при своей особе, вначале в качестве цирюльника, затем в должности старшего лакея. Еще в начале царствования Павла я видел, как Кутайсов приносил и подавал своему господину бульон в экзерциргауз, где инфантерия и кавалерия упражнялись в зимнее время. Лакей был в утреннем рабочем костюме, среднего роста, немного толст, но живой и расторопный, очень смуглый, всегда улыбающийся, с лицом и глазами восточного типа, в которых можно было прочесть склонность к чувственным удовольствиям. В своем утреннем наряде он напоминал Фигаро, но и тогда уже ему пожимали руки, и он был предметом рабски-почтительных поклонов со стороны большей части генералов и лиц, присутствовавших на учениях. Вскоре влияние Кутайсова на своего господина сделало его значительным человеком, сановником империи, всемогущим фаворитом. Менее чем за год он превратился из простого цирюльника-лакея в обер-шталмейстера. Чем дальше, тем более он удивлял русское общество, появляясь все в новых орденах: Св. Анны, Св. Александра, наконец – Св. Андрея. От него зависели расположение и милости императора.
Граф Кутайсов не сразу достиг всех этих почестей, сопровождавшихся значительными подарками – землей и деньгами, которые в конце концов посыпались на него со все увеличивавшейся быстротой. Он бы и не мог достичь их в такое короткое время, если бы императрица и Нелидова сохраняли свое влияние на императора. Эта невозможность для многих добиться успеха, пока продолжалось исключительное влияние императрицы и ее подруги, была главной причиной испытанного ими удара. Другие честолюбцы присоединились к фавориту, чтобы руководить им и воспользоваться той магнетической, думаю я, силой, которую он проявлял над личностью своего господина.
Граф Растопчин был, кажется, вдохновителем и душой заговора. Вследствие интриги он был удален от императора и заменен Нелидовым, племянником «фрейлины с портретом». Растопчин был даже выслан в Москву, ибо Павел никогда не удерживался в границах умеренности, всегда преувеличивал значение всякого намека, во всем спешил и заходил как можно дальше. Но граф был не из тех, кто прощает подобные обиды: он хотел отомстить тем, кто был причиной его падения, и соединился с Кутайсовым: надо было вырвать Павла из-под власти увлечения Нелидовой и поссорить его с женой. Для этого императору дали понять, что он состоит под опекой, что эти две женщины управляют страной от его имени, что в этом убеждены все. Ему представили особу моложе и красивее Нелидовой и уверили, что она не будет иметь претензий им править. Все это увенчалось удачей: Павел влюбился в дочь Лопухина, бывшего московским полицеймейстером при Екатерине. Лопухин получил титул князя и голубую ленту за то, что не препятствовал видам императора на его дочь. Растопчин был возвращен и получил пост министра иностранных дел. Все должностные лица, принадлежавшие к партии императрицы, князья Куракины и их родственники, со старым князем Репниным во главе, потеряли свои места и были высланы в Москву. Крушение партии было полным: стоило императору заподозрить, что кто-нибудь пользуется протекцией или благоволением императрицы, – и такой человек терял должности и отсылался прочь.
С той поры Павла стали преследовать тысячи подозрений; ему казалось, что его сыновья недостаточно ему преданы, а жена желает царствовать вместо него. Слишком хорошо удалось внушить ему недоверие к императрице и к старым слугам. С этого времени началась для всех, кто был близок ко двору, жизнь, полная страха и вечной неуверенности. Над каждым тяготела возможность быть высланным или подвергнуться оскорбительному выговору в присутствии всего двора, причем император обыкновенно возлагал исполнение этого неприятного поручения на маршала двора. Наступило нечто вроде эпохи террора. Придворные балы и празднества стали опасной ареной, где рисковали потерять и положение, и свободу. Императору вдруг приходила мысль, что к особе, которую он отличал, или к какой-нибудь даме из числа ее родственниц относятся с недостаточным уважением и это следствие коварства императрицы; и он тотчас отдавал приказ немедленно удалить от двора того, на кого падало его подозрение. Предлогом для этого мог послужить и недостаточно почтительный поклон, и то, что невежливо повернулись спиной во время контрданса, или еще какие-нибудь другие проступки в этом роде. На вечерних балах и собраниях, так же как и на утренних парадах, подобные случаи влекли за собой несчастнейшие последствия для тех, кто навлекал на себя подозрение или неудовольствие императора. Его гнев и его решения вспыхивали моментально и тотчас же приводились в исполнение.
Другие монархи после первой вспышки гнева и чрезмерно проявленной жестокости иногда успокаиваются и стараются обыкновенно смягчить последствия своей первоначальной строгости. Но не так было с Павлом. Чаще всего, отдав приказ относительно человека, на которого он рассердился, через некоторое время он не находил уже первоначальное наказание достаточным и поминутно усиливал жестокость кары: приказ удалиться заменял приказом никогда не появляться, простую высылку заменял ссылкой в Сибирь и проч. и проч.
Нелидова во время своей опалы вела себя с большим достоинством и гордостью. Она покинула двор, не обнаружив никакого желания остаться там и ничего не предпринимая для возвращения. С заметным презрением она говорила всем, кто хотел ее слушать, что не было ничего скучнее придворной жизни и она счастлива возможностью наконец с ней расстаться.
Между тем Павел увлекся новой причудой, порой даже отвлекающей его от подозрительности и жестокостей. У него вдруг явилось желание сделаться гроссмейстером Мальтийского ордена. Вероятно, возбуждению этого желания способствовала политика, потому что из всех владельцев и покровителей, которых можно было пожелать Мальте, овладевшие ею англичане меньше всего нравились Европе. Павел продолжал поддерживать близкие отношения с Англией, которая нуждалась в том, чтобы русский монарх оказывал ей активное содействие против Франции. Все это давало Павлу основание предполагать, что Англия может согласиться передать ему владение, занятое англичанами лишь временно и притом с формальным обязательством возвратить остров ордену Св. Иоанна, под протекторатом той державы, которую укажет Европа.
Император воспламенился мыслью самому стать гроссмейстером Мальты, соединить в своем лице и этот славный в истории титул, и силу, необходимую, чтобы защищать независимость такого важного поста на Средиземном море. Лично для Павла в этом деле играли роль не столько политические соображения, сколько овладевшее им страстное желание фигурировать перед княжной Лопухиной в ореоле рыцарского героизма. Верховный вождь и защитник схизматической церкви, он не видел никакого затруднения в том, чтобы стать во главе самого католического из всех орденов и провозгласить его возвышение. Союзные державы, исключая Англию, осторожно воздерживались от противодействия ему в этом проекте.
Полномочный министр Мальтийского ордена при русском дворе граф де Литта и его брат, папский нунций при императоре, а позже кардинал, поспешили пойти навстречу желанию императора и поддерживали его. В Мальтийском ордене было принято употребление польского языка. С тех пор как маршал Понинский, опозоренный и изгнанный сеймом при первом разделе, взял в свои руки дела этого ордена и торговал его имуществом, орден этот был у нас на плохом счету, но командорства ордена в Польше еще существовали. Их разыскали и восстановили. Павел учредил их и в России, не стесняясь различием религий. Литта по старым обрядам составил церемониал торжественного капитула, на котором должно было состояться посвящение нового гроссмейстера. Император несколько раз появлялся на троне в одежде гроссмейстера, с крестом гроссмейстера де ла Валетта на шее, – крест ему поспешили прислать из Рима.
Павел страстно любил обряды; он хотел, чтобы присутствовавшие отнеслись к ним с глубочайшей серьезностью и придали им особенное значение. Мы с братом были назначены командорами и вынуждены были надевать старинный костюм ордена: длинные мантии из черного бархата, с вышитыми крестами и поясами. Кроме того, проводили подготовительные собрания капитула, предшествовавшие возведению императора в гроссмейстерское достоинство. Все это невольно принимало характер театрального маскарада, вызывавшего улыбки и у публики, и у самих действующих лиц, исключая только императора, вполне входившего в свою роль. Секретарем капитула состоял у нас старый наш знакомый Мезоннеф, француз, искавший в молодости счастья в Польше, имевший там успех у дам и через них достигший чина в армии и креста Мальтийского ордена. К старости он приехал в Россию поправить свое состояние, дважды уже промотанное. Литта дал ему место секретаря. Он хорошо владел пером, умел готовить материал для заседаний капитула и обладал, к удовольствию всех членов, протокольным слогом.
Эта причуда императора Павла способствовала его ссоре с Англией, которая, не давая окончательного ответа, под разными предлогами отказывалась уступить ему остров Мальту. Единственным результатом наших гроссмейстерских заседаний был брак Литты, освобожденного от своего обета папой и женившегося на графине Скавронской, любимой племяннице князя Потемкина, еще очень красивой женщине, принесшей своему мужу в царствование императора Александра богатое состояние и высокое положение в России, где он умер в чине обер-камергера. Княгиня Багратион была его невесткой, доходами с ее имений он заведовал очень усердно и исправно.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: