Я был молод, полон экзальтированных мыслей и чувств; необычайные вещи удивляли меня ненадолго, я охотно верил в то, что мне казалось великим и добродетельным. Я был во власти легко понятного обаяния: столько было чистоты, невинности, решимости, казавшейся непоколебимой, самоотверженности и возвышенности души в словах и поведении этого молодого великого князя, что он казался мне каким-то высшим существом, посланным на землю Провидением для счастья человечества и моей родины. Я дал себе обет безграничной привязанности к нему, и чувство, вызванное во мне в эту первую минуту, продолжалось даже в то время, когда породившие его иллюзии стали исчезать одна за другой; позднее это чувство устояло перед всеми ударами, которые сам Александр нанес ему, и не погасло, несмотря на множество грустных разочарований.
Я рассказал брату о произошедшем разговоре, и мы оба, дав волю изумлению и восхищению, пустились мечтать о лучезарном будущем, которое, казалось, открывалось перед нами. Нужно помнить, что в то время так называемые либеральные идеи были распространены в гораздо меньшей степени, чем теперь, они не проникли еще во все классы общества и в кабинеты государей; наоборот, всякие намеки на них считались чем-то позорным и предавались анафеме при дворах и в салонах большей части европейских столиц, а в особенности в России, в Петербурге: здесь на почве русского деспотизма и раболепия все идеи старого французского порядка привились в своем наиболее крайнем виде. Встретить в такой среде великого князя, призванного управлять этим народом и пользоваться огромным влиянием в Европе, с такими решительными, смелыми мнениями, с такими противоположными существующему строю взглядами, – не было ли это великим и чрезвычайно знаменательным событием? Когда спустя сорок лет разбираешься в событиях, совершившихся со времени этого разговора, слишком хорошо видишь, как мало соответствовали они тому, что сулило нам наше воображение.
Оправившаяся от террора Французская республика, казалось, победоносно шла тогда к удивительной будущности, полной благоденствия и славы. В 1796-м и 1797-м годах она переживала свои лучшие дни. Империя еще не охладила и не совратила с прежнего пути наиболее горячих приверженцев революции. Представьте же себе наши польские чувства и желания, нашу неопытность, веру в конечный успех справедливости и свободы, и тогда станет понятным, что в те минуты мы в порыве счастья отдались самым обольстительным иллюзиям.
В следующие за этим замечательным разговором дни мы не имели случая говорить с великим князем, но каждый раз при встрече с ним обменивались дружескими словами и знаками взаимного понимания.
Вскоре двор переехал в Царское Село. Было установлено, что все придворные кавалеры будут отправляться туда по праздникам и воскресеньям, чтобы присутствовать в церкви, на обеде и на вечернем собрании. Туда ездили и ночевать и даже поселялись там для продолжительного пребывания – или в очень неудобных небольших флигелях, которые окружали дворец, или же в предместье, где также было плохо, но немножко свободнее, в домах, где не было ничего, кроме стен, окон и дверей.
Вначале великий князь приглашал нас приезжать почаще, затем предложил и совсем остаться жить в Царском Селе, чтобы, как он говорил, иметь возможность больше времени проводить вместе. Ему нравилось наше общество, и он искал его, так как только с нами мог говорить без утайки и высказывать свои истинные мысли.
По вечерам нам разрешалось являться в апартаменты дворца, когда там находилась императрица, участвовать в прогулках и игре в горелки, повторявшейся каждый день в хорошую погоду, или же присоединяться к обществу придворных, отправлявшихся под колоннаду. В будни за общим столом с императрицей обедали только те, кто был на дежурстве. Мне пришлось дежурить только раз: меня посадили против Екатерины, и я должен был прислуживать ей, с чем справился довольно неловко.
Мы часто возвращались в Царское Село и скоро обосновались там совсем, на весь сезон. Отношения наши с великим князем могли только привязать нас друг к другу еще более и возбудить самый живой интерес: это было нечто вроде франкмасонского союза, которого не чуждалась и великая княгиня. Интимность наших отношений, столь для нас новая, вызывала бесконечные разговоры, которые постоянно возобновлялись. Политические идеи и вопросы, которые показались бы теперь избитыми, тогда имели для нас всю прелесть животрепещущей новизны, а необходимость хранить их в тайне и мысль о том, что все это происходит на глазах двора, зараженного предубеждениями абсолютизма, под носом у всех этих министров, преисполненных сознанием своей непогрешимости, прибавляла еще больше интереса и пикантности этим отношениям.
Императрица благосклонно смотрела на близость, установившуюся между ее внуком и нами обоими. Она одобряла эти отношения, конечно, не угадывая их истинных причин и возможных последствий. Мне кажется, Екатерина следовала старым, традиционным, представлениям о блеске польской аристократии и считала полезным привлечь на сторону своего внука влиятельную семью. Она и не подозревала, что эта дружба утвердит его в чувствах, которые ей были ненавистны, и послужит развитию в Европе идей свободы и новому – увы, эфемерному – появлению на политической сцене Польши, которая считалась уже навеки похороненной.
Одобрение государыней явного преимущества, оказываемого нам великим князем, закрыло рты всем любителям пересудов и придало нам смелости продолжать наши отношения. Великий князь Константин, из чувства подражания и ввиду того, что это нравилось императрице, стал выказывать признаки дружбы к моему брату, звать его к себе, заставлял его играть роль друга семьи; но между ними не было и речи о политике. В этом отношении моему брату выпал плохой удел: ни одно из тех побуждений, которые связывали нас с Александром, не существовало для Константина, и его характер, своевольный, вспыльчивый, не признающий никаких внушений, кроме устрашения, не сообщал никакой привлекательности тесному сближению с ним. Великий князь Александр просил моего брата из дружбы к нему согласиться на это сближение, но с условием, чтобы его интимные признания не передавались Константину, к которому он тем нe менее питал братские чувства.
В начале года великий князь помещался в Большом дворце и не занимал еще отдельного дворца, только что выстроенного для него императрицей в парке. Осмотр этого дворца был некоторое время целью наших прогулок после обеда. Наконец великий князь перебрался туда, и у него явилась возможность свободнее видеться с нами. Часто он оставлял меня или брата обедать у себя, и когда апартаменты его были уже окончательно устроены, редко оказывалось, чтобы кто-нибудь из нас не приходил к нему ужинать. По утрам мы гуляли пешком, совершая иногда прогулки по нескольку верст. Великий князь любил ходить, обозревая окрестные деревни, и тогда в особенности отдавался своим любимым разговорам. Он находился под обаянием начавшейся молодости, которая сама создает себе привлекательные картины, тешится ими, не останавливаясь перед невозможным, и строит бесконечные планы на будущее, которому как будто не предвидится конца.
По своим воззрениям Александр являлся последователем 1789 года: он всюду хотел бы видеть республики и считал эту форму правления единственной, отвечающей желаниям и правам человечества. Хотя я и сам находился тогда во власти экзальтации и был рожден и воспитан в республике, где принципы Французской революции были встречены и восприняты с энтузиазмом, тем не менее в наших беседах я обнаруживал более рассудительности и умерял крайние мнения великого князя. Он между прочим утверждал, что престолонаследие является несправедливым и бессмысленным установлением, что передача верховной власти должна зависеть не от случайностей рождения, а от голосования народа, который сумеет выбрать наиболее способного правителя. Я представлял ему все, что можно было сказать против этого мнения, – трудность и случайность избрания; я указывал на то, как страдала от этого Польша и как мало Россия подготовлена к установлению такого порядка. Я добавлял, что по крайней мере на этот раз Россия ничего бы не выиграла, так как могла бы потерять того, кто был наиболее достоин стать у власти и кто питал самые благодетельные, самые чистые намерения.
Разговоры на эту тему возобновлялись между нами беспрерывно. Иногда во время наших продолжительных прогулок разговор переходил на другие предметы, касался уже не политики, а природы, и молодой великий князь горячо восхищался ее красотами. Надо было быть очень расположенным к такого рода наслаждениям, чтобы находить их в местности, где мы гуляли; но, в конце концов, все в мире относительно, и великий князь восхищался цветком, листвой деревьев, скромным пейзажем, который открывался с какого-нибудь незначительного холма, ибо нет ничего менее живописного, чем окрестности Петербурга. Александр любил сады и вид деревень, любовался работающими крестьянами и деревенской красотой крестьянок. Сельские занятия, полевые работы, простая, спокойная, уединенная жизнь на какой-нибудь ферме, в приятном далеком уголке, – такова была мечта, которую он хотел бы осуществить и к которой со вздохом беспрестанно возвращался.
Я хорошо чувствовал, что это не то, что ему нужно на самом деле, что для его высокого назначения, для совершения крупных преобразований в социальном строе надо было бы иметь больше подъема, силы, огня, веры в самого себя, чего не было заметно у великого князя. В его положении желание избавиться от ожидавшего его огромного бремени и склонность к вздохам по досугу спокойной жизни были достойны порицания; недостаточно рассуждать о трудностях своего положения и страшиться их, надо зажечься страстным желанием их превозмочь.
Эти размышления приходили мне на ум лишь временами, и, даже когда я сознавал их справедливость, они не уменьшали во мне чувства восхищения и преданности по отношению к великому князю. Его искренность, прямота, способность увлекаться прекрасными иллюзиями придавали ему обаятельность, перед которой невозможно было устоять. К тому же, ввиду своей молодости, он мог еще приобрести то, чего ему недоставало. Обстоятельства и необходимость могли развить в нем способности, которые еще не успели проявиться; но его взгляды, его намерения оставались драгоценными, как самое чистое золото, и хотя он очень изменился впоследствии, но все же сохранил до конца дней часть наклонностей и взглядов своей молодости.
Многие, в особенности некоторые мои соотечественники, позже упрекали меня в том, что я слишком поверил уверениям Александра. Я часто доказывал его хулителям, что убеждения его были искренними, а не напускными. Впечатление от первых лет наших отношений не могло изгладиться из моих мыслей. Конечно, если Александр в девятнадцать лет говорил мне откровенно, в строжайшей тайне, о своих мнениях и чувствах, которые скрывал от всех, значит, он их испытывал на самом деле и чувствовал потребность кому-нибудь их доверить. Какой иной мотив мог он иметь тогда? Кого хотел обмануть? Без сомнения, он следовал лишь наклонностям своего сердца и высказывал свои истинные мысли. Мне придется еще возвратиться к этому вопросу, когда я буду говорить о переменах, происшедших в характере Александра.
Помимо разглагольствований о политике, о красотах природы и мечте предаться спокойно деревенской жизни, после того как судьбы свободной России будут обеспечены, у великого князя имелся для разговора еще третий предмет, которому он горячо отдавался и который совсем не соответствовал предыдущим: то были беседы о войске на манер его отца, великого князя Павла.
Великий князь Павел жил летом в своем загородном доме в Павловске, находившемся неподалеку от Царского Села. Императрица Екатерина разрешила ему сформировать для своего удовольствия несколько морских батальонов. Он был генерал-адмиралом, и эта почетная должность давала ему некоторые привилегии. Императрица делала вид, будто не замечает, что Павел пользуется этими привилегиями слишком широко и что по примеру Петра III, своего несчастного отца, он создал себе нечто вроде маленькой армии, которую одевал и старался обучать наподобие прусской, существовавшей при Фридрихе Великом. Войско великого князя Павла, в полном его комплекте, состояло, кажется, из двенадцати батальонов, сформированных по образцам кирасирских, драгунских и гусарских полков, и из нескольких артиллерийских орудий. Великий князь раздавал дипломы и чины, имевшие значение только в его маленькой армии. Покрой форменного платья был совсем странный и совершенно не походил на форму русской армии; это было утрированное подражание старой форме полков Фридриха.
Несколько лиц из общества и некоторые придворные получили разрешение носить такую форму, – это были недовольные главным двором, примкнувшие к Павлу; только им он разрешал приезжать в его загородные дворцы для исполнения служебных обязанностей. К их числу принадлежал и Растопчин, игравший в царствование Павла выдающуюся роль и впоследствии заставивший так много говорить о себе по случаю пожара Москвы. Форму эту надевали не только на службу, но и когда являлись в Павловск или Гатчину, а также при посещении вечеров в Зимнем дворце (великий князь Павел никогда не приходил по вечерам к своей матери). При жизни Екатерины эта форма везде, кроме покоев великого князя, считалась контрабандой, и над ней насмехались без всякого стеснения.
Оба великих князя числились командирами в составе этих войск. Они отдавались обязанностям своей службы с неутомимым рвением молодых людей, которым в первый раз дали практическое занятие, и с серьезным сознанием важности исполняемого дела. Двор и общество видели тут только карикатуру, бесплодную и не имевшую значения; она ставила в смешное положение тех, кто в ней участвовал. Великие князья в особенности подвергались насмешливым нападкам за то, что, не рассуждая, так горячо пристрастились к этим причудам. Их сравнивали с детьми, играющими в деревянных солдатиков. Но молодые люди, не останавливаясь перед порицанием большинства, стремились лишь к точному исполнению желаний и даже эксцентричных капризов своего отца. Они входили в мельчайшие подробности военной службы и исправляли их с беспримерным усердием.
В этом замкнутом и обособленном мире были свои шутки, свое злословие, заключались дружественные связи, были свои признанные герои фронта, из которых ни один не оправдал этого имени на настоящей службе. На парадах и маневрах этой армии в миниатюре развертывались важные события, возвышения и падения фортуны, неудачи и успехи, которые приносили людям то ужас, то несказанную радость. Я узнавал об этом из разговоров обоих братьев, любивших рассказывать обо всех превратностях придворной жизни в Павловске. Для молодых великих князей это все-таки была активная жизнь, придававшая им значение в собственных глазах: хоть в кругу и очень тесном, но они играли роль, льстившую их самолюбию, удовлетворявшую их юношеское стремление к активной деятельности, и к тому же без необходимости предаваться умственной работе. Строгое однообразие, установленное при дворе их бабки, где они не имели никаких серьезных занятий, слишком часто казалось им скучным. А капральские обязанности, физическое утомление, необходимость таиться от бабушки и избегать ее, когда они возвращаются с учения измученные, в своем смешном наряде, – все это, кончая причудами отца, которого они страшно боялись, делало для них привлекательной карьеру, не имевшую отношения к той, которую намечали для них и петербургское общество, и виды Екатерины.
Императрица не сумела ни завладеть воображением своих внуков, ни занять их какой-нибудь работой, ни разнообразить их время. Отцу их это удалось, что было большим злом, имевшим печальные последствия. Молодые великие князья считали себя в глубине души, и вполне согласно с действительностью, в гораздо большей степени членами так называемой гатчинской, нежели русской армии. Гатчина была любимым дворцом Павла, его осенней резиденцией; там он, вдали от Петербурга, мог еще более непринужденно отдаваться своим причудам. Великие князья жалели, что не могут переселиться туда вовсе, и, говоря о том, что делалось в маленькой армии Павла, самодовольно повторяли: «Это по-нашему, по-гатчински».
Помню, как однажды императрица задумала было послать Александра с генералом Кутузовым осмотреть крепости на шведской границе. Молодой князь безразлично отнесся к этому поручению, не обнаружил никакого рвения к его выполнению, и более об этом речи не поднималось.
Мелочные формальности военной службы и привычка приписывать им чрезвычайно большое значение извратили ум великого князя Александра. У него выработалось пристрастие к мелочам, от которого он не мог избавиться и в последующее время, когда ему уже стала понятна абсурдность этой системы. В продолжение всего своего царствования он страдал парадоманией, этой специфической болезнью государей, из-за которой, будучи на троне, терял много драгоценного времени; к тому же она мешала ему плодотворно работать и приобретать необходимые знания. Парадомания, привитая Павлом, послужила также звеном более тесного единения Александра с Константином и часто давала этому последнему возможность оказывать слишком большое влияние на своего брата, поскольку он был превосходным знатоком военного искусства – в пределах усовершенствования парадов, – и Александр не мог отрешиться от очень высокого мнения о своем брате в этом отношении. К тому же это было постоянным предметом их самых оживленных разговоров.
Императрица Екатерина с неудовольствием смотрела на сближение отца с сыновьями, тем не менее не предвидя всех его последствий, так как в противном случае она, вероятно, наложила бы на это свой запрет. Однажды, вернувшись из Павловска, великий князь Александр сказал мне: «Нам делают честь, нас боятся». Он хотел дать этим понять, что Екатерину начало тревожить это сосредоточение войск, военные упражнения в Павловске и характер установившегося между отцом и сыновьями согласия. Александр был польщен, что они заставили Екатерину испытать некоторого рода страх, но я сомневаюсь, чтобы это было так в действительности. А если подобного рода беспокойство и посещало Екатерину, то, во всяком случае, оно было слишком слабо и очень мимолетно. Екатерина слишком хорошо знала недостаток личного мужества в своем сыне, несерьезный характер его войск, отсутствие расположения к этим войскам в обществе и в остальной армии, чтобы дать себе труд их бояться. Поэтому она спала спокойно, под охраной одной только роты гренадер, в то время как Павел маневрировал со своей маленькой армией на расстоянии полумили от места ее пребывания.
Императрица Елизавета в Петергофе поступала точно так же по отношению к Петру III, который жил в Ораниенбауме, окруженный отрядом преданных голштинцев[9 - Гольштейн – историческая область в Германии, откуда был родом Петр III, первый представитель Гольштейн-Готторпской (Ольденбургской) ветви Романовых на русском престоле.]. Она также хорошо знала чрезвычайное малодушие своего наследника, а быть может, и доброту его сердца. Разные слухи носились по поводу законности рождения Павла I, но, ввиду чрезвычайного сходства его с Петром III, нельзя сомневаться, что он действительно был сыном Петра.
В этом же году произошло событие, имевшее огромные последствия для Европы и ужасные – для Польши. Была объявлена беременность великой княгини Марии. Вскоре после этого она родила сына. Обряд крещения был совершен в Царском Селе; весь двор в полном параде присутствовал при этом в обширной зале перед церковью. Обряд был совершен, как и можно было ожидать, при самой торжественной обстановке, в присутствии послов. Новорожденный был назван Николаем. Смотря тогда, как он лежал в пеленках и кричал, утомленный обрядом крещения, весьма продолжительным в русской церкви, я не предвидел, что это слабое существо, красивое, как и всякий здоровый ребенок, станет со временем бичом моего отечества.
Среди побуждений, привязывавших молодых великих князей к их отцу, было одно более возвышенное и основательное, нежели упомянутые выше. Их обоих поражала чрезвычайная черствость Екатерины, которая не разрешала сыну и великой княгине, его жене, держать своих детей при себе, даже в малом возрасте. Как только великая княгиня оправлялась после родов, у нее отбирали новорожденного, чтобы смотреть за ним и воспитывать, вместе с сестрами и братьями, на глазах у бабки. Ни один из них при жизни Екатерины не был предоставлен родительским ласкам. Такая несправедливость возмущала молодых великих князей и отдаляла их от Екатерины. К тому же взгляды великого князя Александра на политику бабки мало располагали его к исполнению ее желаний, по крайней мере в тех случаях, когда он не был вынуждаем к этому необходимостью. Он всегда находил в ее действиях какие-нибудь недостатки и не выказывал ни усердия, ни доброго желания, выражал только скуку и безразличие каждый раз, когда требовалось принять малейшее участие в делах управления. Великий князь Константин, не разделявший либеральных воззрений своего брата, тем не менее сходился с ним во мнениях насчет образа жизни и характера императрицы Екатерины. Я несколько раз слышал, как он отзывался о своей бабке, и при ее жизни и позже, с безмерной резкостью и в грубых выражениях.
Пребывание в Царском Селе приближалось к концу, наш интимный кружок грустил и сожалел об этом; каждому из нас предстояло какое-нибудь лишение. Нам было жаль наших свободных встреч, ежедневных бесед, продолжительных прогулок – то в обширных садах, то в поле. Здесь мы сорвали первые цветы молодой, доверчивой дружбы, наслаждались грезами, которыми она себя убаюкивает. Такие чувства никогда не переживаются вторично с прежней силой, свежестью, одушевлением. Чем дольше живешь, тем реже испытываешь их отголоски.
Двор, следуя обычному правилу, переехал сперва в Таврический дворец, на предзимний сезон. Там реже удавалось видеть великого князя, и он не мог так часто приглашать нас к себе на ужин. Хотя, к великому сожалению, наши отношения, таким образом, ослабели, мы все же продолжали настойчиво и непрерывно заботиться об их поддержании.
Глава V
Последний год императрицы Екатерины
Наши отношения с великим князем нисколько не повлияли на смягчение участи наших соотечественников, отбывавших заключение в городе или в подземельях крепости. Мы часто говорили о них и о Костюшко. Великий князь всегда с одинаковым энтузиазмом отзывался о самоотверженной деятельности этих мучеников любви к родине и возмущался несправедливой тиранией, жертвами которой они стали. Но, связанный своим положением и робкий от сознания своей молодости и неопытности, великий князь не принимал никакого участия в делах государства, не считал даже, что должен добиваться разрешения в них участвовать. Поэтому он не имел никакого влияния и совершенно не касался хода государственных дел.
Конечно, можно удивляться тому, что императрица Екатерина, лелеявшая мысль, что Александр явится продолжателем ее царствования и ее славы, не заботилась о подготовке его к выполнению этой задачи, заранее ознакомив с различными отраслями государственного управления. В этом направлении не было сделано никакой попытки. Быть может, он не приобрел бы точных знаний о многих вещах, но это спасло бы его от праздности. По-видимому, императрице и никому из членов ее совета не пришла в голову такая естественная мысль, или, во всяком случае, императрица не настаивала на ее выполнении.
Образование молодого великого князя осталось незаконченным со времени его женитьбы, прежде всего по причине отъезда Лагарпа сразу после того, как Александру исполнилось восемнадцать лет. С тех пор он был чужд каких-либо правильных занятий; никто не посоветовал ему взяться за какую-либо работу, и, в ожидании деловых обязанностей, он не имел в своем распоряжении никакого плана для чтения, которое могло бы облегчить подготовку к предстоящей ему трудной деятельности. Я часто говорил великому князю об этом и предлагал для чтения разные книги по истории, законоведению, политике. Он сознавал пользу, которую они могли принести ему, и желал бы отдаться этому чтению, но придворная жизнь не давала возможности вести последовательные занятия. Александр за все время, пока был великим князем, не прочел до конца ни одной серьезной книги. Не думаю, чтобы ему удавалось делать это впоследствии, когда на него пало все бремя самодержавной власти. Придворная жизнь утомительна и праздна. Она порождает тысячу предлогов для лености, и время проходит в полном безделье. Великий князь возвращался к себе лишь на отдых, а не для работы. Он читал урывками, бесплодно, без увлечения. Стремление к приобретению знаний не слишком сильно владело им, и после чересчур ранней женитьбы он не считал нужным поддерживать в себе эту наклонность. Так прошли пять лет его ранней молодости. Он упустил драгоценное время, в котором, при жизни Екатерины, у него отнюдь не было недостатка и которое он мог бы себе обеспечить даже и в царствование Павла.
Александр, будучи великим князем и даже в первые годы своего царствования, сохранил качества, образовавшиеся под влиянием воспитания. Из этого можно заключить, что природа наградила его редкими свойствами, потому что, несмотря на полученное воспитание, он стал одним из наиболее достойных любви государей своего века и сумел даже взять верх в борьбе с великим Наполеоном.
После нескольких лет царствования, запасшись опытностью, которая дается принятием решений и постоянным общением с должностными лицами, Александр удивил всех, доказав, что может быть не только утонченным и превосходно воспитанным кавалером, но и искусным политиком – с проницательным и тонким умом, умением самостоятельно составлять превосходные бумаги по самым сложным и трудным делам и производить на всех обаятельное впечатление, даже в самых серьезных разговорах. Что бы вышло из него, если бы он был воспитан более заботливо и предусмотрительно и его воспитание было более приспособлено к тем трудам, которые наполнили его жизнь?
Из всех воспитателей обоих великих князей только о Лагарпе можно отозваться с похвалой. Я не знаю точно, кому поручила Екатерина сделать столь важный выбор. Думаю, это был кто-нибудь из энциклопедистов, окружавших Гримма или барона Гольбаха. По-видимому, Лагарп не вел с великим князем серьезных занятий. С тем влиянием, какое он приобрел на ум и сердце своего воспитанника, Лагарп мог бы, я думаю, сделать из него все что угодно. Но великий князь вынес из его преподавания лишь самые поверхностные, неглубокие знания и не усвоил ничего положительного и законченного. Лагарп внушил ему любовь к человечеству, справедливости и даже к равенству и всеобщей свободе, и именно благодаря Лагарпу свойственные великому князю благородные инстинкты не были задавлены окружающими предрассудками, дурными примерами, лестью и предубеждением. Но они запечатлелись в уме Александра лишь в виде общих фраз: не видно было, чтобы Лагарп приучал его задумываться над тем, как громадны затруднения при осуществлении благих идей и как важно нелегкое искусство выбирать средства, нужные для достижения возможных результатов.
Выбор других лиц, которым было поручено воспитание Александра – в точном смысле этого слова (так как в обязанности Лагарпа входило только обучение великого князя), – был таков, что мог удивить всех понимающих людей.
Главный надзор за воспитанием великих князей был возложен на графа Николая Салтыкова. Во время Семилетней войны он занимал второстепенные должности и после этого не состоял на действительной службе, что не помешало ему достичь высоких чинов в армии. Это был человек маленького роста, с большой головой, гримасник с расстроенными нервами и здоровьем, требовавшим постоянного ухода; он не носил подтяжек и потому беспрестанно одергивал одну из частей своего костюма. Граф считался самым прозорливым из русских придворных вельмож. После падения фаворита Мамонова (Екатерина узнала, что Мамонов состоял в связи с одной из фрейлин; позвав их к себе, императрица тотчас же велела их обвенчать и приказала им оставить двор) он сумел представить императрице Платона Зубова и заставить ее принять его благосклонно. Это обстоятельство и смерть князя Потемкина, очень рассерженного таким оборотом дела и говорившего, что он приедет в Петербург вырвать этот «зуб», утвердили графа Салтыкова в той силе и влиянии, какими он пользовался долгое время.
Через графа Салтыкова императрица передавала свои поручения и делала выговоры не только молодым великим князьям, – он являлся передатчиком слов Екатерины и в тех случаях, когда она имела что-нибудь сказать великому князю Павлу. Граф Салтыков иногда пропускал или смягчал особенно неприятные или слишком строгие слова в приказах или выговорах императрицы своему сыну; точно так же поступал он и с ответами, которые приносил, замалчивая половину сказанного ему и смягчая остальное таким образом, что обе стороны оставались, насколько возможно, удовлетворены взаимным объяснением. Хитрый посредник один знал правду и хорошо остерегался, чтобы не проговориться. Быть может, способность к успешному выполнению такой роли и составляла основное достоинство графа, но все же следует признать, что человек с его замашками и характером очень мало подходил к тому, чтобы руководить воспитанием молодого наследника престола и оказывать благотворное воздействие на его характер.
Граф Салтыков был главным руководителем воспитания обоих великих князей, но, кроме того, каждый из них имел еще особого воспитателя и приставленных к нему дядек. Выбор обоих воспитателей был еще более необычайным, чем выбор главного руководителя. Великий князь Александр был поручен специальному наблюдению графа Протасова, у которого не было иных заслуг, кроме той, что он был братом заслуженной фрейлины, старой фаворитки императрицы, в сущности, доброй особы, но об обязанностях которой рассказывали тысячи необычайных анекдотов. Воспитание великого князя Константина было доверено графу Сакену. Это был человек небольшого ума, не умевший заставить себя уважать: он служил предметом вечных шуток и язвительных насмешек своего ученика. Что касается графа Протасова, то думаю, что не совершу несправедливости, оценивая его как полнейшего тупицу. Великий князь, не будучи насмешником, не высмеивал его, но никогда не питал к нему ни малейшего уважения.
Что касается дядек, то выбор их определялся только фавором. Исключение составил лишь Муравьев, которого Александр, по восшествии на престол, хотел сделать своим секретарем по приему прошений, а впоследствии назначил попечителем Московского учебного округа. Это был благородный человек и, как говорили, образованный, но такой необычной робости, что был совершенно неспособен вести дела. Я должен упомянуть еще о Будберге, который несколькими годами позже сменил меня в министерстве иностранных дел.
Подобная среда могла привить только недостатки, и обнаруженные Александром хорошие качества достойны тем большего удивления и похвалы, что он развил их в себе, несмотря на полученное воспитание и примеры, которые были у него перед глазами.
К концу пребывания в Таврическом дворце, в 1796 году – то был последний год жизни Екатерины и существования ее двора, – только и было разговоров, что о предстоящем вскоре приезде молодого шведского короля, который должен был прибыть для вступления в брак со старшей из великих княжон. Императрица приказала великим княжнам и фрейлинам усовершенствоваться во французской кадрили, которая была тогда при стокгольмском дворе в большой моде. Все участвовавшие в придворных танцах занимались этим целыми днями.
Шведский король был принят с изысканной любезностью. Он приехал со своим дядей, регентом герцогом Зюдерманландским, и многочисленной свитой. Шведские костюмы, похожие на древнеиспанские, производили красивое впечатление на приемах, балах и празднествах, которые давали в честь молодого короля и его свиты. Все делалось только для них; все внимание, вся любезность были устремлены на них. Великие княжны танцевали только со шведами; никогда никакой двор не выказывал столько внимания иностранцам.
Все это время, пока в Зимнем дворце шли празднества, а в Таврическом ежедневно повторялись элегантно обставленные балы, концерты и катания с русских горок, шведский король был принят великой княжной Александрой как ее будущий жених. Это была девушка редкой красоты и чарующей доброты; знать ее – значило восхищаться ею, и ежедневные беседы с нею могли только усилить побуждения шведского короля соединиться семейными узами с династией Романовых. Герцог Зюдерманландский был того же мнения и способствовал решению своего племянника приехать в Петербург. Приезд этот уничтожил всякие сомнения насчет намерений короля. Оставалось только установить различные формальности, условиться в статьях договора, заключение которого, казалось, не представляло больше никаких затруднений. Выполнение этой работы – которую уже и не называли переговорами, так как обе стороны были во всем согласны, – было возложено на Моркова. Зубовы выдвигали его, чтобы иметь возможность обойтись без графа Безбородко, не пожелавшего склонить голову перед Зубовыми и, несмотря на это, сохранившего свое место и влияние у императрицы.
Спустя несколько недель, проведенных очень весело и с большим блеском, было назначено обручение. Архиепископы Петербургский и Новгородский направились с многочисленным духовенством в церковь, где должен был происходить обряд. Придворные дамы с портретами, фрейлины, весь двор, министры, Сенат, множество генералов были собраны в приемном салоне. Несколько часов длилось общее ожидание… Было уже поздно, когда стали замечать перешептывания между теми, кто мог знать, в чем дело, и беготню взад и вперед лиц, торопливо входивших во внутренние покои императрицы и возвращавшихся оттуда. Там чувствовалось сильное волнение. Наконец, после четырех часов томительного ожидания, нам объявили, что обряд не состоится. Императрица прислала просить у архиепископов извинения в том, что их напрасно заставили явиться в облачении; дамам в пышных фижмах и всем собравшимся в богатых парадных костюмах было сказано, что они могут удалиться, ибо обряд отложен по причине некоторых неожиданных и незначительных препятствий. Но скоро стало известно, что помолвка разорвана.
Граф Морков, легкомысленный по своей самонадеянности, невнимательный в силу гордости и презрения ко всему, что непосредственно его не касалось, был уверен, что все устроится, и не позаботился о том, чтобы условия брака были выражены в письменной форме и своевременно подписаны. Лишь только дело дошло до подписи, возникли препятствия. Король Густав IV желал, чтобы русская княжна, будущая королева Швеции, была ограничена в свободе исполнения обрядов ее религии в Стокгольме. Шведы, страстные протестанты, также подымали рассуждения по этому вопросу. Граф Морков не обратил на это обстоятельство особого внимания и решил, что нужно двигать дело и поступать так, как будто бы все уже было обсуждено, не давая шведам времени для размышлений, исходя при этом из того, что они не осмелятся отказаться от дела, которое зашло уже слишком далеко; он полагал далее, что прекрасная наружность великой княжны довершит то, чего не могла достичь ловкость русского министра. Но дела приняли не тот оборот, на какой рассчитывал Морков, полагаясь на свою прозорливость. Молодой король был самым ревностным протестантом во всей Швеции. Он никак не хотел давать своего согласия на то, чтобы у его жены была в Стокгольме православная церковь. Его министры, советники, сам регент, боясь последствий оскорбления, наносимого Екатерине, советовали ему уступить ее желаниям и изыскать какое-нибудь среднее примирительное решение, но все было напрасно. Вместо того чтобы поддаться этим убеждениям, Густав IV в продолжительных беседах с молодой великой княжной старался склонить ее на свою сторону и почти заставил ее дать обещание принять религию своего будущего мужа и той страны, в которой ей предстояло поселиться. Напрасно королю говорили, что он подвергает Швецию опасности войны с Россией, если, зайдя уже так далеко, откажется от брачного союза перед самым его совершением. Все было тщетно. Напрасно назначили день обручения, напрасно ожидали торжества парадно одетая императрица, духовенство и весь собравшийся двор, – ничто не тронуло Густава IV.
Это упорство молодого короля по отношению к требованиям России и ее могущественной властительницы вначале обеспокоило, а затем испугало шведов, но в конце концов понравилось им: их тщеславию льстило, что король выказал столько характера. Оживление, вызванное в Петербурге появлением шведов, с их королем во главе, на следующий же после описанного события день сменилось мрачным безмолвием, разочарованием, неудовольствием. То был день рождения Анны, одной из младших великих княжон (в настоящее время вдовствующей королевы Голландии). При дворе, как всегда в таких случаях, был дан бал. Императрица явилась со своей вечной улыбкой на устах, но в ее взгляде можно было заметить выражение глубокой грусти и негодования; восторгались невозмутимой твердостью, с которой она приняла своих гостей. Шведский король и его свита имели натянутый, но не смущенный вид. С обеих сторон чувствовалась принужденность; все общество разделяло это настроение. Великий князь Павел изображал раздражение, хотя, подозреваю, ему не был так уж неприятен этот тяжелый промах правящих лиц. Великий князь Александр возмущался нанесенным его сестре оскорблением, но порицал во всем только графа Моркова. Императрица была очень довольна, видя, что внук разделяет ее негодование.