Вид с озера Комо

3 Прошутто, инжир, где жить

Мы входим в церковь Святой Екатерины, не как прихожане, а по деловому вопросу. Наша фирма обслуживает это здание – одну из немногих церквей в Америке, целиком построенных из каррарского мрамора. Итальянского в ней едва ли не больше, чем во мне.

Дорожка к алтарю купается в потоке света. В день моей свадьбы, 28 декабря 2019 года, божественный свет не почтил нас своим присутствием. Улицы заливало дождем, потом они обледенели, а там и вовсе разыгралась метель, из-за которой мы застряли в аэропорту Ньюарка на первые одиннадцать часов медового месяца. Тогда я не увидела в этом дурного знака. Списала буйство стихии на изменения климата.

Главное украшение церкви – фрески работы Гониппо Раджи из Рима и Томаса О’Шонесси из Чикаго. Не зря говорят, что ирландцы и итальянцы друг к другу simpatico. Это сооружение – торжество классицизма: лепные вставки с позолотой, изображения святых, кольцом парящие под сводом, от которого расходятся причудливые арки, и настолько высокие окна, что с некоторых ракурсов видны только облака и пробивающиеся сквозь них лучи солнца.

Мы с дядей Луи встаем на колени в переднем ряду безлюдной церкви и осеняем себя крестным знамением. Члены моей семьи молятся из страха. Нашу нерушимую веру питает ужас перед вечным горением в геенне огненной. Мы читаем молитвы так же часто, как ругаемся или смеемся, то есть постоянно.

– Опять плачешь, что ли? – с ноткой укора спрашивает дядя Луи.

Я спешно утираю слезы.

– Поверить не могу, что мы поедем в Италию.

Дядя Луи протягивает мне платок.

– Ты вроде говорила, что побеждаешь хандру.

– Так и есть. Просто рада новостям.

– Италия лечит все. – Дядя Луи смотрит на часы: – Отец Белейниш обещал уже быть здесь. Доктора и священники вечно опаздывают.

– Еще папа должен подойти. – Я оборачиваюсь на вход, вытягивая шею, но тут сбоку со скрипом открывается дверка исповедальни, и я вижу седую голову отца. Из-за огромного роста ему приходится пригибаться, и кажется, что он выбирается из кукольного домика. Папа сложен как лайнбекер, но бабуля Би не пускала его играть из опасений, что он получит мячом по голове и станет дурачком.

Папа преклоняет колено перед золотой дарохранительницей, а потом мы все садимся на скамью.

– Я приехал пораньше, – поясняет он, – решил исповедаться.

– Любопытно, – замечает дядя Луи, не сводя глаз с дарохранительницы. – И как прошло?

– На душе полегчало, – говорит отец, соединяя руки для молитвы.

– Думаешь, и мне сходить?

– Не помешает.

–Бедный парень запутается в моих грехах. Я не был на исповеди с восемьдесят шестого, когда отец Фуцигамо сбежал с церковной секретаршей, прихватив целевые пожертвования. Ох меня зацепило! Я ему самое страшное выкладывал, а он будто украл мои грехи вместе с теми деньгами. Тоже мне simpatico! А после Фуци итальянцев у нас в священниках не бывало, – с грустью отмечает дядя, – итальянцы закончились.

– Отец Белейниш по духу почти что итальянец, лучше не найти, – оптимистично возражает папа. – Он понимает наш народ. Ему можно раскрываться полностью и не бояться упреков. Я считаю, он наше балийское сокровище.

Отец Белейниш тоже покидает исповедальню и преклоняет колено перед алтарем, а затем поворачивается к нам. Молодой, стройный и свежевыбритый, он будто сошел с обложки брошюры миссионерского общества Мэринолл – такие оставляют на краю каждой скамьи в неделю молитв о призвании к священству. Святых отцов в Америке поубавилось, поэтому их стали выписывать из других краев, как невест во времена золотой лихорадки.

Дядя Луи поднимается со скамьи:

– Так что случилось, падре?

Широкая белозубая улыбка исчезает с лица священника.

– Купель протекает.

Я достаю из сумочки блокнот, и мы идем за отцом Белейнишем к приделу. Там я делаю набросок купели с указанием размеров, пока дядя Луи, стоя на коленях, изучает ее основание. После чего извлекает из кармана небольшой фонарик и включает.

– Да, небольшая трещина. Джесс, ты пишешь? На первое время заделаем герметиком и закажем из Италии замену.

– Точно такую же? – тревожится священник. Ему вовсе не хочется, чтобы его запомнили как человека, рискнувшего хоть в чем-то поменять облик церкви Святой Екатерины.

– Один в один. Джо, что по твоей части? – обращается дядя к моему отцу, которого мы привлекаем как страхового оценщика. Папа тоже опускается на колени и с фонариком осматривает трещину.

– Похоже, внешнее воздействие. Я попробую выжать побольше.

– Что не покроет страховка, то с меня, – заверяет дядя Луи.

Отец Белейниш лучится благодарностью.

– Епископ обрадуется.

– Все ради счастья епископа, – отвечает дядя.

Двери церкви резко распахиваются, и высокое полуденное солнце врывается внутрь огненным шаром, заставляя неф, алтарь и нишу за ним пылать. Сощурившись, я вглядываюсь в идущих в потоке света. Их четверо, все мужчины. Шагают дружно, будто музыканты к сцене. Когда глаза привыкают, я узнаю своего бывшего мужа Бобби и трех его работников в фирменных фартуках мясной лавки Биланчи. Ребята несут не гитары и микрофоны, а ящики вина, бокалы и тарелки – видимо, для какого-то мероприятия, потому что замыкает шествие ветеран мясной индустрии весельчак Пичи с огромным подносом.

– Прошу прощения, – подает голос папа, – сегодня у нас собрание «Рыцарей Колумба».

– Съестные негодники! – восклицает дядя Луи. – Вино как воду хлестать собрались.

Священник вознаграждает дядю слабой улыбкой. Папа встречается глазами с Бобби, тот переводит взгляд на дядю Луи, а потом все вдруг таращатся на меня. Обычная манера поведения в маленьком городе: оценить реакцию, перед тем как проявить вежливость по отношению к моему бывшему.

Бобби Биланча накачан и широкоплеч, ведь он ворочает говяжьи полутуши и филигранно разделывает их по схеме для весьма прибыльной продажи. Высоким ростом и рельефной мускулатурой мой бывший муж напоминает статую святого Михаила в нише придела, и не сказать даже, что после развода Бобби себя запустил – совсем наоборот. Могучие бицепсы так и выпирают из-под рукавов футболки, словно поддутые велосипедным насосом. Лицо не менее прекрасно, чем тело: у Бобби ярко-синие глаза, черные волосы, прямой ирландский нос и чувственные итальянские губы.

– Привет, Джесс.

Когда Бобби нервничает, он вытягивается и выпячивает грудь, становясь похожим на воздушный шарик в процессе скручивания в собачку.

– Привет, Бобби. Ничего себе поднос.

– Их вообще два. Много нарезки. Ты еще у родителей?

– Ага.

– А я купил дом, – говорит он полушепотом, будто исповедуется. – На старом месте все напоминало о тебе.

Любопытно, что мой бывший муж все-таки переехал из съемной односпальной квартиры в свое жилье. Пока мы были женаты, он не торопился приобретать недвижимость. «Заныкаем денежек, отложим на дом», – говорил Бобби. Видать, уже заныкал достаточно, чтобы хватило на первый взнос.

– Розочки из прошутто с инжиром и капиколой, твои любимые, – с улыбкой замечает Пичи. – Куда поставить мясные тарелки, падре?

– Я покажу.

Бобби уходит за священником, а я легонько машу рукой на прощанье и смотрю, как мясники хвостиком тянутся за ним через ризницу в зал для собраний.

Дядя Луи поворачивается на каблуках и смотрит на меня:

– Бобби мы не ждали.

– Я бы все равно столкнулась с ним рано или поздно.

– Но чтоб прямо на месте преступления?.. – Дядя Луи заглядывает в телефон. – Мне пора в Кейп-Мей на церемонию прощания. Извини, что бросаю. На сегодня ты свободна, займись своими делами. Джо, ты подвезешь Джесс?

– Конечно. А тебе не нужно домой переодеться?

– Колумбовские смокинг и меч у меня в багажнике. Мы все в таком возрасте, что постепенно уходим, как мыльная вода в раковине. Близок тот день, когда останется лишь один рыцарь Колумба в сияющих доспехах. Надеюсь, это буду я, – посмеивается дядя Луи, идя к выходу.

Я сажусь в машину, и папа заводит двигатель.

– Ты как, Джесс?

Встреча с Бобби Биланчей была неожиданной, но, живя в маленьком городе, к такому привыкаешь.

– Ничего. Спасибо, что подвозишь.

– Я ведь еду туда же, – пожимает плечами папа.

Мой отец – прагматик, но если уж что-то любит, то всем сердцем. Он такой родитель, к которому можно обратиться в трудной ситуации. Решив уйти от Бобби, я первым делом пошла к папе, чтобы он посоветовал, как быть с мамой.

– Свою-то машину починишь когда-нибудь? – интересуется он.

– Мне нравится ездить с дядей Луи. Мы почти все вопросы решаем в дороге. И обедаем вместе.

– Луи живет, чтобы есть, – посмеивается папа. – Однажды он увез меня аж в Пенсильванию ради пары хот-догов в «Поттс». Два часа в один конец, и даже не предупредил. До Чикаго быстрей бы доехали. Твоя мама до сих пор мне тот случай припоминает.

Именно в машине у нас с папой всегда случались самые задушевные разговоры. И раз уж теперь я прохожу психотерапию, пора задать ему пару непростых вопросов.

– А вы с мамой счастливы?

– Я в общении с ней выработал особую тактику – не усугублять. На том и держимся.

– То есть ты ей потакаешь.

– Да. Слишком крепко держась за веревку, рискуешь заработать мозоль. Или стереть руки до крови. Не всем выпадает безоблачная семейная жизнь, как у Чака и Джун Пиола. Эти двое как парочка ангелочков, за тридцать шесть лет ни одной ссоры. Я раньше думал, что странно это как-то, а теперь ногу отдал бы за подобную безмятежность.

От разговора меня отвлекает жужжание телефона. Пришло сообщение.

БОББИ: Прости, Джесс. Неловко вышло.

ДЖЕСС: Да ничего. А нарезка просто шик!

Продолжения нет. Я убираю телефон в карман.

– Ты очень похожа на мою мать, Джесс. Ты вдумчивая. Вы с ней понимали друг друга. Потому она и выбрала тебя в свидетельницы ее смерти.

Я откидываюсь на спинку кресла и уношусь мыслями в тот день, когда Бобби Биланча сделал мне предложение. На мне тогда, похоже, были розовые очки. Первым делом я отправилась к бабушке Монте хвастаться кольцом, потому что Монте больше любят пускать пыль в глаза и количество каратов для нее было важно. Получив одобрение, я пошла к бабуле Би.

– Бабуля, хочешь новость? – пропела я, впорхнув в кухню. Салатовые и оранжевые шкафчики сверкали чистотой. Свежевымытый деревянный пол пах лимонным маслом. Бабуля Би спала в кресле-качалке. После смерти дедушки она переставила его кресло в кухню. Еще заменила стол на более компактный и обустроила себе пекарню в качестве отдушины. Отвлекалась от горя делом. Пекла пироги, торты, печенье, лепила ньокки, месила тесто для домашней пасты. Когда-то бабуля заготавливала пасту в подвале, но потом у нее разболелись колени, так что все стало делаться в кухне наверху. Мне так хотелось скорей все рассказать. Сев за стол напротив бабули, я ждала, когда она проснется, как вдруг поняла, что она вовсе не спит. Я запаниковала, а дальше все расплывается. Помню только, как перехватило дыхание.

Папин голос врывается в мои мысли:

– Я был в гараже, и тут пришла ты. Можно было даже не говорить ничего. Я сразу все понял.

– Она была мудрой женщиной.

– Биланчи ей никогда не нравились.

– И ты только сейчас решил сказать мне об этом?

– А толку было говорить? Ты обожала Бобби.

– А тебе он нравился?

– Хороший парень.

– Это да. Я имею в виду, нравился ли как пара для меня?

– У тебя запросы невысокие. Вещи тебе не нужны, только музеи да книжки. Что я могу сказать? У Биланчей с этим проблема. Они красоту не видят, хоть их Моной Лизой по голове тресни. Кошелек важнее. Они как реликвию ценят первый доллар, что заработали в мясной лавке.

– Свое дело открывают ради прибыли, – напоминаю я папе.

– В ней у Биланчей недостатка нет, это уж точно. Мне отношение их не нравится, вот что. Они не раз намекали, что мы не потянем большую свадьбу без помощи. Но я у них ничего не взял. Хотел показать, что нас не купишь, а моя дочь – бесценное сокровище.

– Видать, мы не были созданы друг для друга.

– Ты сама сделала выбор.

Мы подъезжаем к дому. В окне я вижу маму, стоящую у плиты. Мы заходим в кухню, пропитанную ароматами масла, лимона и чеснока. Мама обваливает куриную отбивную в панировке и выкладывает ее на сковородку. Слышно тихое шипение оливкового масла.

– Бобби Биланча дом купил, – говорит мама, не поднимая глаз.

– Мы слышали, – отвечает папа и чмокает ее в щеку, – столкнулись с ним в церкви.

– Надо было на ужин пригласить, я как раз готовлю его любимые отбивные. – Мама взмахивает кухонной лопаткой, как волшебной палочкой. – Помнишь, как раньше было? Бобби так любил мои отбивные, что отнимал у нашей дочки обед.

– Филли! – обрывает ее папа.

– Шутки все еще неуместны? Нам бы полезно посмеяться, чтобы не плакать от сожаления. Джузеппина, а ты что думаешь о Бобби и его доме?

– Я рада за него.

Правда рада? Думаю, да.

– Почему он созрел купить жилье только после развода? Не понимаю я этого. Даже его мать озадачена. – Мама качает головой. – Разноуровневый дом на Оушен-авеню стоит недешево. Странно это все.

– Со стороны бульвара лучше, – подмигивает мне папа, – у нас озеро есть.

– Зато летом полно насекомых, – парирует мама, – а Биланча-ленд сплошь бетонный.

Папа смотрит на меня и прикладывает палец к губам, намекая не вестись. Он ненавидит ссоры еще больше, чем я. Ничего не замечая и будто вообще забыв о моем присутствии, мама продолжает:

–Бобби сказал Бейб, что всегда хотел купить Джузеппине дом. А теперь в этом доме будут только он и роскошный фарфоровый сервиз «Хэддон-холл»[9], что мы подарили на свадьбу. Зачем ему сервиз на двенадцать персон?!

Папа делает себе холодный чай с бурбоном.

– Не начинай, Филли. Это всего лишь тарелки.

– С тех пор как появился институт брака, женщины не уходили с одним чемоданом и мобильником. – Она оборачивается и сверлит меня взглядом: – Свадебные подарки заброшены, как сироты войны! Фоторамки от Майкла Арама! Пылесос «Шарк»! Модель «делюкс», у меня такой нет! Миксер «Китчен Эйд»! Самый последний!

– Ну хватит, Фил, – тихо говорит папа. – Много раз уже все обсуждали.

Самое время покинуть кухню до того, как мамин гнев накроет меня лавиной. Мне не быть погребенной под альпийским снегом – мама скорее обваляет меня в сухарях со специями и зажарит, как куриную отбивную.

Я ускользаю в свою подвальную комнатку. С каждой ступенькой узкой лестницы воздух становится холоднее. Порой ночью здесь так зябко, что я сворачиваюсь во сне, как колечко болонской колбасы. Подвал обустроили как жилой для бабушки Монте, но она умерла за две недели до того, как должна была перебраться сюда. Бабушка сказала мне по секрету, что лучше умереть, чем жить у нас в подвале, и так оно и вышло.

Спустившись в мрачный сырой подвал, я ношусь от выключателя к выключателю. Включаю все отопление и освещение, даже лампу на потолке, перевешенную из гаража. И пускай она уличная и такая яркая, что хоть сама себе аппендикс вырезай. Свет холодный и синеватый, как в башенной парковке в торговом центре. Лицо в зеркале кажется нездорово сизым, цвета варикозной вены.

Подвалы у нас служат двум целям. Если там не ютится пожилой или недавно разведенный родственник, подвал – это дополнительная кухня и кладовка. Ни один италоамериканец не станет арендовать помещение для хранения. Считается, что это пустая трата денег, поскольку все можно сложить внизу. В нашей семье берегут любые мелочи, ведь все когда-нибудь обязательно пригодится, будь то вощеная бумага из пачек хлопьев (идеальный размер, чтобы остужать блинчики для маникотти[10]), полиэтиленовые пакеты (лежащие под раковиной в огромном мешке размером с глобус Всемирной выставки 1964 года) или квадратики фольги (которую мы в последний раз покупали в 2009-м). Италоамериканцы не верят в переработку мусора, потому что ничего не выбрасывают. Мама до сих пор надеется, что мы с Бобби сойдемся обратно. Людей мы тоже не выбрасываем.

Я сажусь на кровать и подкладываю под ноутбук подушку. Открываю его и захожу в «Тирами». Хочется поскорее рассказать доктору Шэрон про свой насыщенный день. Перед тем как ввести пароль, я на секунду задумываюсь. Незнакомке, которая неизвестно где, я готова сообщить, что еду в Италию, а родителям – нет. Почему же?

В этом пусть доктор разбирается, хотя я уже знаю ответ. Страшно, что родители отговорят меня. Побоятся отпустить в другую страну. Да они меня в соседний округ отпускать боятся. Скорее убьют еще до приезда в аэропорт. Но жизнь в их подвале меня тоже понемногу убивает. Мне нужно с кем-то поделиться, чтобы поверить в эту поездку, я давно уже не радовалась ничему так сильно. Так что ввожу пароль. Выговориться незнакомке с медицинским образованием – лучше, чем молчать.

Подтверждаю отправку.

Мне приходит картиночка с мозгом, внутри которого коротенькое сообщение:

Доктор Шэрон не может ответить. Нажмите, чтобы назначить сеанс с доктором Рэймондом. Не забудьте выполнить упражнение 2.

Я захлопываю крышку ноутбука. Доктор Шэрон не предупреждала, что скинет меня на доктора Рэймонда. Ее предательство толкает меня на вредительство себе. Я беру телефон и захожу в Инстаграм Бобби. Закончив оформление развода, я отключила показ его обновлений в ленте. На странице Бобби все еще висят наши свадебные фотографии.

Приятно было тебя увидеть, Бобби.

Я придирчиво изучаю сообщение, будто оцениваю, на сколько карат тянет бриллиант, и дописываю:

Скучаю.

4 Воскресный обед

Кухню дома Баратт наполняет запах воскресного обеда a la Puglia[11]. Подливка бурлит на плите несколько часов и порождает симфонию ароматов: нотки сливочного масла, нежного базилика и свежего чеснока оттеняют насыщенную томатную основу. Маринару мы заготавливаем всей семьей из свежих помидоров, выращенных собственноручно. Каждый год в августе кузины стекаются в наш дом с урожаем и стеклянными банками и варят соус на плите в подвале. У каждой семьи на берегу озера особый рецепт. Подливка сразу покажет своих.

В сотейнике томятся аккуратные тефтельки ручной работы, свиные ребрышки, куриные бедра с хрустящей корочкой и острые колбаски. Мясо на ребрышках уже такое нежное, что отстает от кости при помешивании. Perfetto! Бабуля Би любила погрызть косточку, оставляя мясо для других,– быть может, сегодня я тоже так сделаю в память о ней. На задней конфорке высокая металлическая кастрюля с кипящей подсоленной водой ждет равиоли. На медленном огне под крышкой в оливковом масле тушится рапини[12]. В духовке стоит противень фаршированных артишоков, приготовленных утром на пару и укрытых слоем промасленных хлебных крошек со свежими травами и стружкой пармиджано реджано – половина круга привезена из самой Пармы и занимает в холодильнике как раз половину полки. Я фотографирую все это изобилие и выкладываю с тэгом #моремаринары. Глядишь, получи дзиа Джузеппина возможность постить свои воскресные обеды в Инсту, она бы не была такой угрюмой.

– Мам, а мы сколько гостей ждем?

Мама гладит бабушкину итальянскую кружевную скатерть на обеденном столе в соседней комнате. Серия «Аббатства Даунтон», где слуги утюжили полотно прямо на столе, стала для нас настоящим откровением. С тех пор мы тоже обходимся в этом случае без гладильной доски.

– А сколько у нас равиоли? – раздается в ответ громкий выкрик.

– Сначала ты ответь.

– Я накрываю на четырнадцать персон.

Утюг отправляется остывать на тумбочку. Взяв стопку парадных фарфоровых тарелок («Леди Карлайл» с розово-золотой каймой), мама расставляет их на столе. Она прибавляет звук и, пританцовывая под хиты Джима Кроче, выкладывает полотняные салфетки и серебряные приборы ровненько, как на картинке. Предчувствует ли она, что это мой последний воскресный обед с ними? Пока рапини доходит, я присаживаюсь рядом, беру телефон и описываю момент, когда решилась на глобальные изменения.

На набережной реки Гудзон в Хобокене стояли высокие деревья с густыми зелеными кронами. Их листья трепетали на ветру как перышки, а позади на том берегу серебрились небоскребы Манхэттена. Комья облаков на сером небе были такими же белыми, как невысокие пенные гребни реки, несущейся к океану.

– Этот вид никогда не надоест. – Облокотясь на ограждение, дядя Луи любовался очертаниями Нью-Йорка, будто давней возлюбленной, по-прежнему сохранившей и красоту, и чувства. – Только красивее становится. Города как женщины. Если представить Нью-Йорк женщиной, то осенью это Софи Лорен. Летом – Клаудия Кардинале. Весной – Джульетта Мазина. А зимой – Кэй Баллард, повязавшая платок.

– Встретимся после обеда.

– Куда идешь?

– Хочу прогуляться, подышать.

Но это ложь. Я впервые вру дяде Луи.

–А я схожу в «Рокко» за кальцоне[13]. Тебе взять?

– Не откажусь.

– Ты отлично поработала. До встречи через час.

Мы с дядей только что сдали мраморный стенной фонтан во дворе жилого комплекса «Ривервью». Заканчивать работу было грустно, потому что я прикипела душой к этому району.

Приехавшие в 1920 году из Италии мужчины Каподимонте сперва жили именно в Хобокене, это уже потом они продвинулись дальше по побережью и основали семейное дело. Женщины – прабабушка и бабушка (которая была тогда совсем малышкой) – переселились в США в 1936-м, когда прадед выслал деньги на дорогу. Они бросили все в Карраре и отплыли в спешке, спасаясь от надвигающейся войны. Быть может, образ Хобокена как убежища у меня в крови. Здесь на сияющем фоне Манхэттена жили наши мечты.

Швейцар крутанул дверь, будто колесо Фортуны. Риелтор, Маргарита Картенья, была в черном брючном костюме, на ее шее на золотой цепочке висели очки.

– Мисс Баратта? Я могу показать вам две студии. Предпочтительнее вид на двор или на реку?

– Лучше бы на реку.

Миссис Картенья явно удивилась:

– Я думала, вы захотите любоваться фонтаном.

Сделав эскиз, подобрав материалы, обсудив все с каменщиком, сантехником и электриком и проследив за реализацией проекта, я двигаюсь дальше. Фонтан во дворе комплекса великолепен, но смотреть на него каждый день мне ни к чему.

Мы вышли из лифта на 17-м этаже. Миссис Картенья открыла дверь квартиры номер 17C и пропустила меня вперед. Квартира в форме буквы «L» стояла совершенно пустой – ничего, кроме окон и света. Мы были так высоко, что до облаков, казалось, можно дотянуться рукой.

– Свободных квартир с одной спальней сейчас нет, но, по-моему, студии просторнее. И если честно, стенные шкафы в них даже больше…

Она говорила без передышки, но я различала ее слова все хуже, пока осматривала квартиру, цокая каблуками по паркету. Миссис Картенья как могла расхваливала кухонный уголок и туалет, но мне было все равно. Я распахнула дверь балкончика и вышла. Небо! Воздух! Свет! Осенний холод пустил по телу дрожь. Но я стояла и зачарованно смотрела, как белый сухогруз медленно движется по зеленой реке к морю.