Вид с озера Комо

5 Луи, Луи[17]

Дядя Луи лежит на спине на больничной койке, накрытый тонким одеялом цвета лаймового сорбета. Я радуюсь его похрапыванию, ритмичному, как тихий писк аппаратуры сверху. Врач обещал, что результаты анализов будут готовы к утру. Жду не дождусь восхода солнца.

О чем только думала моя мать, когда привезла нам еду? Ее брат перенес сердечный приступ. Тефтели, колбаски и свинина с подливкой человеку с закупоренными артериями не очень годятся. Весь подоконник заставлен квадратными пластиковыми контейнерами с остатками воскресного обеда, и я переставляю их, будто десятилетняя девочка, играющая в лего. Мне вспоминаются кран и грузоподъемные тали в порту, где мы в последний раз принимали мрамор из Италии. Сон не идет, так что я открываю заметки и начинаю набирать текст. Хочется запечатлеть каждую деталь моих дней с Луи Монте.

На берегу широкого залива Атлантического океана стоит крохотный городок Перт-Эмбой, где расположен один из самых оживленных грузовых портов Нью-Джерси. Дважды в год сюда прибывает судно из Италии с каррарским мрамором и тосканским гранитом. Присутствие на разгрузке – семейная традиция Каподимонте, начало которой положил мой прадед. По подсчетам дяди Луи, весной 2024 года он приехал сюда уже в девяносто шестой раз.

Стоя на безопасном расстоянии, дядя наблюдал, как слэб «каррара боргини» закрепляют с помощью крюков и тросов и тянут с палубы ввысь. Белый мрамор с серыми и золотистыми прожилками медленно плыл по воздуху по воле работников дока, управлявших подъемным механизмом. Плита была так велика (двадцать футов в высоту и почти столько же в ширину), что погрузила док в тень.

Рабочие в перчатках сбежались к грузу. Отсоединив тросы, они осторожно задвинули плиту в ящик, где она должна была вертикально стоять в полной безопасности, пока материал не развезут по всему Нью-Джерси. Один за одним слэбы взмывали в воздух, и вскоре дощатый причал уже скрипел под весом выгруженного мрамора. Все было как в сцене постройки небоскреба в фильме «Источник», который бабушка Монте любила больше всего остального старого кино с канала Ти-си-эм. Не хватало только Гэри Купера с дрелью.

Дядя Луи всегда оставался комком нервов до самого конца транспортировки. Мрамор долговечен, но хрупок. Ударишь в уязвимое место – расколется и останутся одни обломки. В этом он совсем как люди.

В конце дока появился черный кроссовер «кадиллак» и аккуратно проскользнул на место рядом с дядиной «импалой».

– Гульо! – помахала я рукой, завидев знакомый силуэт. – Мы здесь!

Периодически активизирующийся деловой партнер дяди Луи двинулся к нам. На нем были белая рубашка, ярко-розовый галстук и темно-синий костюм в тонкую полоску. Седые волосы он зачесал назад при помощи геля. Брыли делали его похожим на итальянского бульдога.

– Ну как тут все? – Прищурившись, Гульо смотрел, как плывет по воздуху в док последняя мраморная плита.

– Вроде ничего, проблем нет.

– Пока нет, – буркнул Гульо.

Он двинулся на причал к дяде Луи, я пошла следом.

– Где тебя черти носили? – поприветствовал дядя партнера.

– Бумагами занимался, Лу. Их просто море.

– А ты в нем акула, – сказал дядя Луи, не сводя глаз с мраморной плиты у себя над головой. – Какая же в этом «неро адзурро» бесподобная золотая прожилка. Идеальный срез, как на торте. Тут всего половина от оговоренного, но с итальянцами всегда так. Шлют что вздумается, каким бы ни был заказ.

– Я все улажу, не волнуйся. Керриган – парень нормальный. Если недогрузили – он там поправит.

Дядя Луи почмокал губами, как обычно делал, когда в процессе размышлений приходил к неутешительному выводу. Заложив большие пальцы в карманы жилета, он пошел в конец причала, где стоял главный такелажник в рабочем комбинезоне. Тали поскрипывали, опуская плиту все ниже. Наблюдая за окончанием разгрузки, дядя Луи покачивался с пятки на носок. Гульо прошмыгнул за ним и остановился совсем рядом, стараясь краем уха уловить разговор между дядей и такелажником.

Дядя Луи гнался за эксклюзивностью. Он уверял клиентов, что такого каррарского мрамора они ни у кого больше не найдут. Иногда нам привозили слишком много. Мы старались рассчитывать потребность и не допускать излишков, но как ни считай, мрамор часто оставался. В каждом туалете в каждом доме на озере стоит раковина из «арабескато», розового мрамора с бежевыми узорами, избыток которого дядя Луи не стал выставлять на продажу.

Дядя Луи договорился провести полную инвентаризацию вместе с Гульо, и тот кивнул.

Решив все вопросы, дядя и Гульо пошли к рабочим, выстроившимся перед ящиками с мрамором. Правой рукой дядя Луи пожал руку бригадира, а левой вытащил из нагрудного кармана пиджака белый конверт. Бригадир взял конверт и убрал его в задний карман, чтобы потом разделить деньги. Даже Удивительный Крескин[18] со своими фокусами не смог бы обращаться с конвертом ловчее.

Внутри были чаевые – хрустящие купюры, такие же чистенькие, как в тот день, когда сошли с печатного станка. Я-то знаю, я сама занималась пересчетом денег и запечатыванием конвертов. Дядя пожал руку всем рабочим без исключения и лично поблагодарил каждого за работу. Гульо двигался вдоль шеренги вместе с дядей и кивал, стоя за его спиной. В такие моменты в дяде проглядывало благородство минувших времен, когда было принято заботиться о работниках и выражать благодарность так, чтобы это правда имело значение.

– Не пообедать ли нам? – спросила я, когда оба вернулись.

– А есть чем пообедать? Умираю с голоду. – Дядя Луи хлопнул в ладоши и потер руки, будто обрабатывая их невидимым санитайзером.

– Мама дала нам еду с собой.

– Тогда уговаривать не придется. Моя сестра отлично готовит. Поедим на воздухе? – кивнул дядя Луи на столики у причала. – Ты с нами, Гульо?

– Спасибо за приглашение, но у меня дела в Бриэле.

– Вопрос какой категории предпочтет наш участник? Животные, растения, женщины? – подколол приятеля дядя Луи.

– Гравий, – улыбнулся Гульо, отдал честь и пошел к машине.

– Гульо никогда не ест с нами, – заметила я, доставая термосумку с заднего сиденья «импалы».

– Он голоден только до женщин. «Гравий», так я и поверил…

– Вроде его прибыли это не вредит.

– Он хороший бизнесмен.

О бизнесменах дядя Луи говорил так: «Если кто-то называет себя хорошим человеком, обычно верно обратное». В «Мраморе и камне Каподимонте» сделками заведовал он, а я отвечала за дизайн, работу с клиентами и иногда за обед.

Дядя Луи сел за старый стол для пикника, весь растрескавшийся и потемневший.

– Хлипкий, конечно, но сойдет.

Вдруг раздался звонок его телефона.

– Надо ответить. Италия.

Дядя включил видеосвязь с нашим поставщиком Конором Керриганом.

–Да, Конор. Ничего, да. «Боргини» как-то маловато. Уладь по возможности. Мне есть куда пристроить четыре тонны, если столько найдется. Ясно. Va bene[19]. Поздоровайся с моей племянницей, – сказал дядя и развернул экран ко мне.

–Ciao, Джузеппина.

Тридцатипятилетний Конор Керриган – просто красавчик. Его отец начал сотрудничать с нашей компанией примерно в те времена, когда дядя Луи возглавил ее вместо деда. Конор стал заведовать импортом пару лет назад, после смерти отца. Мрамор – семейное дело, и не только у итальянцев.

– Мы когда-нибудь встретимся лично? – спросила я.

– Конечно. Я сообщу, если буду в Джерси, – добродушно ответил он.

Пока дядя Луи и Конор обсуждали поставки, я доставала разносолы. Завернутые в вощеную бумагу свежие булочки, щедро сдобренные маслом и укрытые тончайшими ломтиками пряной капиколы. Баночку консервированного красного перца, термос лимонада и по сахарному печенью каждому на сладкое. Наконец дядя Луи завершил видеозвонок. Он аккуратно развернул булочку и внимательно ее рассмотрел. Откусил, принялся жевать и вдруг подозрительно сощурился:

– Это мой любимый сэндвич. Чего же хочет моя сестра? Она явно что-то задумала.

– Думаю, просто решила порадовать брата. Ты считаешь, тут есть тайный умысел?

– У нее он всегда есть.

Дядя Луи отхлебнул лимонад.

– Все такое вкусное, но наступает период в жизни, когда как раньше вкусно уже не будет.

– Звучит печально.

– Пожалуй. Но не будем унывать. – С этими словами дядя Луи выудил пластиковой вилкой ломтик красного перца и отправил в рот. – Филли сама их закрывала? – спросил он, одобрительно кивнув. – Моей сестре нужно было открыть ресторан. Я предлагал с этим помочь, но она так и не простила, что я не дал ей работать в мраморном бизнесе.

– А что было не так?

– Итальянские семейные фирмы долго не живут.

– Ты ведь шутишь? Как же «Феррагамо»? «Прада»? «Дому Гуччи» сто лет.

–Думаешь, все эти люди работают с кожей и шьют обувь? Mannaggia[20]. Думаешь, горбатятся, как мы с тобой? Да ничуть! Все производится на фабриках, а они только лепят свое имя. А сами сидят на террасе где-нибудь на Капри, попивают вино и прохлаждаются, любуясь на плывущие мимо яхты олигархов. Работают они, как же. Денежки считают, вот и вся их работа. Потому мне и нравится иметь дело с этим Керриганом. Он мои глаза и уши в Италии, на него можно положиться, как когда-то на его отца. Нет ничего полезнее для бизнеса, чем взять в партнеры хорошего ирландца.

– А с мамой у вас что случилось?

– Работа с клиентурой – это не ее. – Дядя Луи выбирал слова так осторожно, будто должен был взять лишь одно печенье из горы сладостей. – Филли не умеет налаживать контакт. Вместо того чтобы уговаривать людей, она их отговаривала. Работай она в «Мраморе и камне Монте», компания превратилась бы в пыль. Ну нет у нее хватки.

– Мы спрашивали, почему она ушла. Ответ был всегда разный.

– Я ее уволил.

– Мы думали, она уволилась сама. После ухода она сказала только: «В жизни больше не заговорю со своим братом».

– Ну вот и это тоже. Филли не умела конфликтовать. Точнее, разрешать конфликты. Затеять спор-то могла, но никогда не знала, ради чего. Все принимала близко к сердцу и обижалась. А в бизнесе надо уметь договариваться. Слышала, как я беседовал с Конором? Мы обсуждаем, планируем, договариваемся. А моя сестра так не может. Стоило нам разойтись во мнениях, как Филли взрывалась, отгораживалась и отправляла меня на Остров без обратного билета.

Остров в семье Монте – это воображаемое место, куда отправляют тех, с кем не хотят больше разговаривать. В некоторых семьях такое поведение называют бойкотом или игрой в молчанку. Иногда ты сам не понимаешь, почему оказался на Острове. А когда обстоятельства меняются и с тобой снова заговаривают – не знаешь, как так вышло, да и не спрашиваешь, потому что не хочешь обратно на Остров.

Я задумчиво жевала сэндвич. Моя мама отослала на Остров столько людей, будто посезонно арендовала там домик.

– Она говорила, изгнание из семейного дела было предопределено. Будто бы дедушка всегда любил тебя больше, чем ее.

– Тут не поспоришь. Наш отец был хорошим человеком, но при этом типичным иммигрантом. Уезжая, он взял Италию с собой в чемодане. А у итальянцев сын-первенец непогрешим. Так что во всех грехах всегда винили твою мать. Так уж повелось. А еще папа говорил, что с сыном переживаешь из-за одного членоносца, а с дочерью – из-за всех членоносцев в городе. У него были и сын и дочь, так что уж он-то знал, – усмехнулся дядя Луи.

Он высвободил из вощеной бумаги печенье и разломил его пополам.

– Пекла тоже Филли?

– Каролина Джованнини.

– У нее лучшее печенье в Лейк-Комо, – похвалил дядя, стряхивая крошки с рук бумажной салфеткой. – Но хватит о бискотти. Пришло время Джесс. И я это искренне, пора уже починиться. Пересобрать себя заново. Выдам тебе на этой неделе небольшую премию. Купи себе не черную одежду. Развод не повод для траура.

– Я строго одеваюсь для работы.

– Как будто ты монашка. Надо уже за себя взяться. Мы с Лил всегда говорим, что ты в семье Баратта самая хорошенькая. Лицом уж вышла точно. Теперь бы только наряд к лицу.

Я бросила взгляд на свои простецкие черные брюки на резинке и удобную обувь – не портить же лучшие туфли на объекте. Дядя прав. Я одеваюсь, как девушка на раздаче лекарств в психиатрической больнице.

Я прибралась на столе и вернула термос в сумку.

– В выходные иду стричься. Может, челку забабахаю.

Прозвучало довольно жалко.

– Хватит уже накручивать косичку вокруг головы. Альпийский стиль – это для нюнь, ну или чтоб на лыжах кататься.

Я слегка обиженно погладила длинную каштановую косу, спускающуюся мне на плечо, как ручная змейка.

– Это коса-водопад, – пояснила я. – Привыкла к ней уже.

– Пора меняться. Упускаешь лучшие годы. Придет время, и тебе совсем не будет дела до сумочек и туфель. Плюнешь на все, начнешь хранить купюры в лифчике и носить резиновые сандалии на липучках.

– Пока до такого не дошло.

Он нарисовал в воздухе пальцем букву «О».

– Вода уже крутится у слива.

Я начинаю осознавать важность ведения дневника. Записи помогают мне вспомнить, какие слова подбирал дядя, как их произносил и что в них вкладывал.

Дядя Луи храпит на больничной койке так громко, что рано или поздно сам себя разбудит. Большие ноздри раздуваются и снова сдуваются. Выглядит он совсем болезненно. Может быть, все из-за сероватого света ламп и желтизны стен. В голову так и лезет наихудший вариант развития событий. Не могу представить себе жизнь без дяди Луи. Знать бы заранее, чтобы подготовиться, но у нас в семье люди не борются подолгу – вздохнут да умрут.

Слышу жужжание телефона с вершины башни из пластиковых контейнеров на подоконнике. Захожу в сообщения.

БОББИ: Как Луи? Мне мама звонила.

ДЖЕСС: Спит. Ждем результатов обследований.

БОББИ:

ДЖЕСС: Спасибо.

БОББИ:

ДЖЕСС: ОК.

Заняться в больнице совершенно нечем, только изводить себя. Неожиданно мне становится жаль, что у нас с Бобби не сложилось, ведь нет ничего хуже, чем бояться в одиночестве. И вот я уже снова открываю заметки и вспоминаю день, когда впервые поняла, что люблю Бобби Биланчу.

Я стояла на возвышении в правой части сцены с кучкой девчонок, обладавших, как и я, красивыми певческими голосами. Нам предстояло петь в хоре в ежегодном школьном спектакле, в 2004 году это был мюзикл «Красавица и чудовище». Никто из хористок не пробовался на роли со словами, потому что конкуренция слишком пугала. Но все же нам было по тринадцать, и мы не могли упустить возможность наштукатуриться по полной наперекор матерям – под предлогом, что это для сцены. Я так густо накрасила ресницы, что веки чуть ли не опускались. Розовые румяна и блеск для губ клюквенного цвета делали меня похожей на глазастое яблоко в карамели, но я хотела, чтобы лицо можно было различить с задних рядов.

Девочки из хора изображали горожанок и нарядились в платья подружек невесты, выпрошенные у мам. Бабушка Монте снабдила всех передниками из своих запасов, придавшими нам вид кухонной прислуги стародавних времен. Я собиралась выступать в платье из тафты мятного цвета с рукавами-крылышками и глубоким вырезом сзади. Чтобы я не сверкала голой спиной, меня заставили надеть под платье футболку, без шуток. На переднике волнистой тесьмой был вышит контур Италии, а на месте Каррары краснела одинокая фетровая звездочка.

Сестра Тереза замахала мне рукой:

– Джесс, почитаешь по ролям с Бобби Биланчей?

Девчонки ошарашенно уставились на меня.

– Тебе посчастливилось репетировать с самим Бобби?! – Ханна Мальпьедо едва не задыхалась от восторга.

– Я ему с домашкой по математике помогаю, – объяснила я. Примерно в то время, когда Бобби перестал таскать у меня еду, он начал отставать по математике, а поскольку мы жили через две улицы, меня назначили ему в помощь. Мы занимались то у меня на кухне, то у него. Обе мамы подкармливали нас тефтельками в булочках, бульоном с мелкой пастой или полосками куриных отбивных с соусом маринара.

– Математика – это не мое, – вздохнула Пьера Кашано. – Но я могу помочь Бобби с английским! – крикнула она мне вслед, пока я спускалась в зал за сестрой Терезой.

Бобби в костюме Гастона[21] сидел в коридоре перед залом прямо на полу. На нем была старая отцовская белая рубашка с обрезанными рукавами. Штанины Бобби закатал до колен и подпоясался веревкой. «Помпадур», в который зачесали его черные волосы, был такой высокий, что смахивал на шапку. За ухом торчал простой карандаш.

Монахиня отдала мне свой экземпляр сценария, где были все реплики, а не только страницы для хора, как в моем.

– Бобби, Джесс прогонит с тобой текст. К субботе чтобы от зубов отлетало!

– Да, сестра.

Бросив на меня выразительный взгляд, сестра Тереза вернулась в зал. Толстый сценарий с ее пометками придавал мне вес. Наделял авторитетом. Мне поручили работать с исполнителем одной из главных ролей. Уверенность так и наполняла меня. Я села рядом с Бобби.

– Я не могу запомнить слова, – с грустью признался он.

– Все получится. Не унывай. Вместе справимся.

Он улыбнулся:

– С тобой всегда спокойнее, Джесс.

Глаза Бобби были такого же цвета, как глянцевая небесно-голубая масляная краска на школьных стенах. Правду говорили девчонки из хора. Бобби Биланча в школе Святой Розы первый красавчик. Он побарабанил карандашом по листам сценария. Потом посмотрел на меня, протянул руку с карандашом и продел его в кудряшку, выбившуюся у меня из-под косынки.

– Я слишком кудрявая.

– Мне нравится, – сказал он с улыбкой. – У меня дурацкий костюм?

– Рубашку не помешало бы вымочить в чае, состарить.

– Я скажу маме. – Бобби посмотрел мне прямо в глаза, и от этого вдруг стало не по себе. – Ты бы не сказала, будь он дурацким. Ты ни о ком плохого не говоришь.

– А ты бы сказал, смотрись я глупо в этом платье?

– Не глупо ты смотришься.

Кровь так и прилила к моим щекам.

– Мама надевала это платье на чью-то свадьбу в конце восьмидесятых. На плечах столько поролона, будто там грудь растет.

Бобби рассмеялся:

– Ну ты шутница!

Я открыла сценарий.

– Давай с первой сцены, – сказала я и подала реплику.

БЕЛЛЬ

С дороги, Гастон!

Бобби не сводил с меня глаз. Я не понимала, симпатична я ему или он просто вжился в роль, но мне эта игра определенно нравилась.

Бобби произнес слова своего героя.

ГАСТОН

Ты моя, Белль.

– Хорошо, дальше.

ГАСТОН

Не ходи в лес одна, Белль. Там опасно.

– «Тебе нужен…» – подсказала я.

– Тебе нужен сильный мужчина, который приглядит за тобой.

– Давай еще разок повторим.

Сестра Тереза переделывала текст самостоятельно, и вышло ужасно. Меня тянуло высказать Бобби свое мнение, но было страшно, что тогда он занервничает. Я перевернула страницу на начало сцены.

– У тебя красивые глаза, Джесс.

Я нашла строчку и приготовилась, но не успела сказать ни слова, как Бобби поцеловал меня. Соприкосновение губ было мимолетным, но так взволновало меня, что по ощущениям длилось часа полтора. Мой первый поцелуй! Хотелось подскочить, вбежать в зал и прокричать об этом всему хору. Но я вперилась глазами в текст.

– Прости. Не смог удержаться, – с улыбкой проговорил он.

Я сдвинулась так, чтобы сидеть напротив него, а не рядом.

– Надо сосредоточиться, – сказала я, но на мюзикл мне уже было плевать, ведь меня только что поцеловал Бобби Биланча.

– Вечно ты в своем телефоне. – Дядя Луи проснулся и пытается сесть на кровати. – Я скучаю по проводным телефонам. Они приковывали к месту, но не отбирали свободу.

– Тебе надо отдыхать, – говорю я, отрываясь. – А я просто в дневник пишу.

– Эта психотерапия у тебя уже как подработка.