Вид с озера Комо

– И то правда, – хихикаю я.

– Смейся, как бы плакать не пришлось, – подкалывает дядя Луи.

Я поправляю больничное одеяло, чтобы он был укрыт от шеи до пят.

– Где Лил?

– Мама повезла ее домой, отдохнуть.

– Давно я тут валяюсь?

– Точно не скажу.

– Есть всего два места на земле, где теряешь счет времени, – бар по соседству и больница. На третье место я бы поставил долгий брак.

Дядя Луи откидывается на подушку. Я смотрю на настенные часы.

– Тебя госпитализировали вчера днем. Сейчас два часа ночи. Понедельник.

Он тяжело вздыхает. Я крепко сжимаю спинку кровати.

– Как себя чувствуешь?

– Как будто на меня холодильник упал.

– Врачи тебя подлатают.

Голос у меня хриплый, сказываются усталость и вчерашняя нервотрепка. Дядя разглядывает палату.

– Больница-то хорошая?

– Кто ее знает.

– Спасибо за честность. Я в больнице впервые в жизни. Когда мне было одиннадцать, я сломал руку. Сам изолентой зафиксировал, так и срослась. Можешь у матери спросить.

– В детстве она пугала нас этой историей. Чтоб так не делали.

– С тех пор у меня локоть и не на месте. Левый который. Хорошо хоть спереди локтей не видно. Филли и сейчас еще сердится, что я тогда не пошел в больницу. Думает, будто другие знают тебя лучше, чем ты сам. Вот и на докторов надеется.

– Я погуглила твоего врача. В приложении «Стар Доктор» у него четыре звезды.

– Спасибо, но с фактами не поспоришь. Все дело в генах. Мой отец после третьего инфаркта умер. Два дома перенес. А с третьим повезли в больницу, да не довезли.

– У тебя инфарктов раньше не было.

– Ты помнишь моего отца?

– Смутно. Он выглядел как человечек из «Монополии».

– Это про него, про Луи Монте-старшего. Седые усы и волосы. Невысокий, но крепкий, как наковальня. Он тоже ненавидел больницы. Наверное, потому и умер в «скорой» по дороге. Не вынес мысли, что придется умирать в больнице. – Дядя Луи недовольно морщится. – Грустно, если это и есть мое последнее пристанище перед могилой. Погляди только. Лежу в коробке от «Флорсхайм», хотя всю жизнь носил обувь «Гуччи».

– Потому что у тебя узкая нога.

– Приятно, что ты подмечаешь детали, – улыбается он.

– Ты выберешься отсюда.

– Так или иначе. И если иначе, то ты должна кое-что узнать. Лил будет на что жить. А после ее смерти оставшееся достанется тебе. Ты наша единственная наследнца.

– Я? – Мысли в голове рассыпаются, будто конфетти.

– Еще ты исполнительница моего завещания. И в случае моей кончины фирма отходит тебе. Я все хотел поговорить об этом, но мы были заняты на объектах, руки так и не дошли. Кстати, у Гвидо и Риты Баттальини насос накрылся. Закажи замену. Они в Спринг-Лейке.

– Я разберусь.

– Придется со всем разбираться. Когда моя смена закончится, кто-то должен управлять аттракционом за меня.

– Я еще не готова, дядя Луи.

– Я тебе доверяю, поэтому и оставляю все тебе.

– Давай не будем о грустном. Ты поправишься! – уверяю я его.

– Только дураки закрывают глаза на правду. Отнесись к этому как к пожарным учениям. К инструктажу на случай неизбежного происшествия.

– Ладно, так пойдет.

Я ставлю стул у его кровати и сажусь.

– Дни Луи Монте сочтены. Время ускользает из рук, как атласная ночнушка проститутки по имени Слим в мой восемнадцатый день рождения.

– Ты обязательно выкарабкаешься!

– Не знаю, как-то не верится.

Я вскакиваю со стула. Дядя говорит совершенно серьезно. Он думает, что умирает, а со мной он всегда был искренним.

– Ты боишься?

– Нет. И ты тоже не бойся. Таков круговорот жизни. Я наблюдал его на своих родителях, а ты увидишь на своих. Люди болеют, стареют и умирают, хорошо еще если есть семья, чтобы проводить в последний путь. Мне жаль тех, кто в конце одинок. Какое счастье, что ты рядом.

– Ты веришь в загробную жизнь?

– Всем Рыцарям Колумба положено в нее верить. Так что да.

– Хочешь поговорить со священником? – срывающимся голосом спрашиваю я.

– Когда он будет обходить палаты, не раньше. Есть у меня одно правило: не звони в дом священника среди ночи, если только ты не разносчик пиццы. Ни к чему мне тут рассерженный церковник. Хочу уйти из этого мира как пришел, без всякой фигни.

– Тогда не буду никого звать.

Я начинаю потеть так, будто стою над фритюрницей в ярмарочной лавке с пончиками-цепполе в самую жаркую неделю июля.

– И еще насчет имущества. Украшения Лил. Когда придет время, пусть отойдут ее родне. Двинутой сестре Кармеле и ее странной дочке, помнишь ее? Марина, она еще никуда не ходит, потому что якобы на солнце аллергия. Ей-то зачем броши? Где ими щеголять?

– Хорошо, я прослежу.

– Ты мне как дочь, а фирма должна остаться в семье. Ты со школьных лет мне помогала.

– С университета, – уточняю я, – и то потому что поступила в ближайший и ездила на учебу из дома.

– Ну да, так и есть. Ты побоялась учиться слишком далеко, а мне оно и на руку вышло.

– Деньги на мою учебу съел финансовый кризис две тысячи восьмого, забыл? (Даже дядя Луи путает подробности моей жизни.) Хотя ты и не мог помнить, мама тогда держала тебя на Острове.

– Да все равно. Пришла бы за помощью. Знай я, что ты хотела учиться в другом месте, оплатил бы без вопросов.

– Я не могла обратиться к тебе. Мама отреклась бы от меня.

– Ну да, точно, – кивает дядя Луи. – Ох уж эта Филли с ее обидками. Огонь просто.

Всякий раз, когда мама с дядей ссорились, что, скажу честно, случалось не так уж редко, меня мучили угрызения совести. Я должна была оставаться на стороне матери, но внутри просто разрывалась. Дядя Луи с тетей Лил – мои крестные. Я гостила у них при любой возможности. В их доме было тихо, тепло зимой и прохладно летом. Ничего не требовало починки. Каждую комнату устилали мягкие ковры. Холодная газировка и чипсы никогда не кончались. Если я приходила, мы с тетей Лил обязательно смотрели в три часа дня серию «Главной больницы». Люк с Лорой и Сонни и Карли Коринтос были нам как семья, хотя с волосами им повезло больше.

Это дядя Луи сводил меня на концерт «Джонас Бразерс» в Джонс-Бич, когда мне было пятнадцать. Это с дядей Луи я впервые в жизни побывала на ледовом шоу труппы «Холидей он айс» в Атлантик-Сити. Там выступал Брайан Бойтано. Я мечтала когда-нибудь выйти за него замуж. Это дядя Луи объяснил мне, почему любимый фигурист вряд ли захочет на мне жениться.

Это дядя Луи подарил мне первое в жизни кольцо с бриллиантом. Камушек был так мал, что приходилось долго крутить руку под ярким полуденным солнцем, чтобы уловить блеск, зато настоящий бриллиант. Когда колечко перестало налезать, я повесила его на цепочку и до сих пор ношу на шее. Это дядя Луи плакал всю церемонию на моей свадьбе, а потом оттанцевал с каждой гостьей и затянул плясать «в змейку» даже нашего передвигающегося на инвалидной коляске почти столетнего кузена Романо по прозвищу Хитрец.

Дядя всю жизнь меня холил и лелеял и никогда не обижал. Неудивительно, что шестнадцать лет работы под его началом кажутся шестнадцатью минутами. Он всегда болеет за меня, хотя мог бы, как типичный итало-американский крестный отец, отделаться подарками на праздники: чеком на день рождения, хрустящей пятидесятидолларовой купюрой в белой сумочке с перламутровой ручкой на первое причастие, открыткой с молитвами и жемчужиной на золотой цепочке[22] на конфирмацию и сберегательной облигацией и деньгами, покрывающими стоимость угощения, на свадьбу. Дядя Луи выходил далеко за рамки обязаловки – он верил в меня, когда я сама в себя не верила.

Это он отдал меня в подмастерья к проектировщику, чтобы я научилась рисовать. Дядя Луи рассказал мне про мрамор все: как его закупать, как обрабатывать, как монтировать. Только благодаря дяде я научилась общаться с людьми. Он помог мне преодолеть тревогу и страх. А когда моя нервозность осталась в прошлом, подметил, что я умею выслушать собеседника и наладить контакт. На глаза наворачиваются слезы.

–Не плачь, Джесс. Какая теперь разница? Было и было. Что такого в этом универе? Ты не пропустила ничего, кроме попоек на парковках[23], бирпонга[24] и оргий.

– В Университете Монтклер не устраивают вечеринки на парковках.

Неужели дядя Луи не понимает: я так боюсь потерять его, что на потерянное в прошлом мне наплевать?

– Ну, значит, еще меньше пропустила. Да и вообще, кому нужен лежавший в багажнике чизстейк в размокшей булке? Ерунда какая-то. Это не про нас. Хоть мы и не королевских кровей, но едим как короли. Со мной ты на практике научилась большему, чем дают в любом университете. И обедала лучше, это точно. Но давай к делу. Тебе нужно узнать пару важных вещей. Особенно по финансовой части.

– Твой бухгалтер – Сэл Мартино, верно?

– Он ведет наши учетные книги, да. Но кроме этих книг, есть и другие.

– Это как?

– Есть «Мрамор и камень Каподимонте», а есть «Стильный гангстер».

– И кто он?

– Это фирма. Она осуществляет доверительное управление в дополнение к основной компании.

Мысли так и скачут, в голове гудит тревожная сирена.

– Почему у тебя две фирмы? И почему я впервые об этом слышу?

Дядя Луи убеждается, что рядом ни медсестер, ни посетителей, а потом говорит:

–Uno per me, uno per Cesare. Одна для меня, одна для кесаря. В смысле, для Дяди Сэма. Я уже много лет держусь на плаву благодаря такой двойной бизнес-модели. Служу многим господам, но и стране тоже. Ничего плохого не делаю.

– Налоговая с тобой не согласится.

Мне срочно нужен бумажный пакет. Я уже представляю, как мы погорим, и будто задыхаюсь от дыма.

– Спокойно, спокойно. Держи, пей маленькими глотками.

Я беру протянутый мне одноразовый стаканчик и делаю глоток. Вода леденит горло, как правда душу.

– Виски сейчас пригодился бы больше.

– Мне тоже. Так вот, «Стильный гангстер» был создан для перепродажи неиспользованного мрамора. Остатков, так сказать. Что еще нам с ними делать? Обратно отправлять?

– Нам – это кому?

– Мне и Гульо. Он пристраивает то, что нам не пригодилось.

– Но это же двойной навар!

Я вытираю пот со лба рукавом. Дядя Луи наживается на сбыте уже проданных материалов. Они ему не принадлежат, они принадлежат клиенту. Так вот почему он закупает вдвое, а то и втрое больше, чем нужно для проекта. Я-то думала, дядя просто боится, что запасы иссякнут и работа встанет, а оказалось, это холодный расчет.

– Тебе платят за мрамор дважды, – наседаю я.

– Но разные люди. Чего ты так напрягаешься? Обычное дело для малого бизнеса. Двойной навар, говоришь? Я бы назвал это рациональным использованием ценных природных ресурсов.

– И как ты декларируешь дополнительную прибыль?

– Никак. Сделки мы заключаем в нейтральных водах. Налогом они не облагаются.

– Но доки-то у нас в Нью-Джерси! А куда зачисляются деньги?

– Есть пара офшорных счетов на Каймановых островах.

– Господи боже!

Я на грани обморока.

– Расходов и так полно. А налоги – это кабала. На первом круге я их исправно плачу, а дважды не стану. Кесари дураками не были, и Луи Монте тоже не дурак. У меня котелок варит. Думаешь, легко содержать дом со всеми прибамбасами? А мы живем с комфортом. Тетю ты своими глазами видела. Ее не просто так прозвали бриллиантовой Лил. Парилку обустроить тоже недешево.

– А она нужна? Можно и в фитнес-клубе париться! Тетя Лил-то знает про «Бесподобного гангстера»?

– «Стильного», – поправляет меня дядя Луи. – Нет. Не хотелось ее тревожить. Да она и не спрашивала про дела, а я старался обеспечить ей беззаботную жизнь. Хоть как-то порадовать. Ей и так тяжко пришлось. Детей нам бог не послал, жили для себя. Я для жены ничего не жалел. Были у нее и украшения, и роскошные люстры, и машины, и гардеробная. И поездки тоже.

– В этом-то вы не шиковали. Ездили раз в год во Флориду, и все, – оправдываю я дядю, будто тренируясь для дачи показаний. – Даже машину в аренду не брали. Везли «импалу» с собой в специальном вагоне.

– Просто Лил в другие места ехать не хотела. Она любит, чтобы все было привычно. Неспроста нас в Майами-Бич называют каквсегдашками. С семьдесят девятого года мы всегда селимся в гостинице «Фонтенбло» в одном и том же номере 317 с видом на океан. Распорядок такой: с одиннадцати до трех Лил загорает, в три уходит в номер смотреть сериал, потом принимает душ и одевается к обеду. В гостиничном ресторане «Мирабелла» она всегда заказывает одно и то же, могу запросто все перечислить. Виски с содовой, три вишенки. Каре ягненка с хрустящей корочкой. Шпинат в сливочном соусе. На десерт шоколадный пудинг фламбе. Когда его поджигают, ее глаза всякий раз загораются, как в рождественское утро, когда личный Санта приносит очередное бриллиантовое кольцо. Я хотел показать Лил весь мир, а доехали мы только до Майами-Бич. Я хотел показать тебе Италию, и вот как обернулось.

Дядя Луи устало опускает голову на подушку.

– В Италию мы еще съездим.

Мне нужно подышать. Встаю у окна и хватаю воздух ртом.

– Была у меня любовь в Италии…

– Наверняка и не одна.

– Одна. Помидорка по имени Клаудия.

Я пыталась втолковать дяде, что такие эпитеты граничат с сексизмом, но дядя Луи неисправим. Красивые женщины у него помидорки, дураки – артишоки, подозрительные типы – scungilli, моллюски. Сложного в общении человека он назовет schiaccianoci, щелкунчиком, а того, кто долго говорит и никак не доберется до сути,– patata, картофаном, хотя картошкой он может обозвать и какую-нибудь невзрачную особу.

– Красивая была эта Клаудия?

– Тогда она казалась той самой. Впервые я увидел ее на Пьяцца Альберика в Карраре. Попросил рассказать про статую – какую-то женщину с орлом. Так я Клаудию и зацепил. Притворился, что интересуюсь историей. Вот бы увидеть ее снова.

– Ты женат.

– Тогда был холост. Те, кого любил до встречи с любимым человеком, не в счет. Как свободное поле в бинго. Я выбрал в жены Лил, но были и другие самородки в шахте.

– М-да.

– Чего мдакать? Она тоже любила других. Просто я оказался лучшим.

– А что такого было в итальянке Клаудии?

– Не знаю. В молодости не копаешься в причинах любви или даже специально закрываешь на них глаза. Любовь, если все складывается, – чудесная загадка мироздания.

– Но у вас не сложилось.

–В Италии неважно, чего хочет девушка, важно, что разрешит ее отец. Он меня возненавидел и услал домой. Не хотел отдавать дочь за горнорабочего. Недостоин ее какой-то Amerigan.

– Но твои предки из Каррары. Ты такой же итальянец!

– Ее папаша плевать на это хотел. Янки-дудл-Луи, вот кого он видел перед собой. Я даже не попрощался с Клаудией и назад уже не вернулся, потому что встретил свою судьбу – Лил.

Дядя косится на меня, не поднимая головы:

– Ты как вообще?

– Надо все переварить. Слишком много ты на меня вывалил.

Я так туго намотала шнур жалюзи на указательный палец, что его кончик начинает синеть. Высвобождаю фалангу из петель.

– Кто знает, как бы все повернулось, останься я в Италии.

– Ты прожил хорошую жизнь. Даже отличную. Но как только выберешься отсюда, «Стильный гангстер» должен уйти в прошлое. Впредь будем вести дела в открытую. И я не шучу.

– Как скажешь.

Я тяжело вздыхаю.

– Это не моя прихоть, это закон. И вот еще что. Ты будешь слушаться врачей, поправишься и думать забудешь про больницу, чтоб тебя!

– Вот, возьми мой телефон, – говорит он. – Если будут еще вопросы про фирму, звони Гульо. До него иногда тяжело достучаться, но ты не сдавайся.

– Вопросы про какую из фирм? – язвлю я и тут же чувствую стыд.

Дядя очень бледен. Я стискиваю его руку.

– Слушай внимательно, пока я не начал ходить под себя.

– Выходить из себя?

– И это тоже. В шкафу с костюмами, наверху в спальне, ты найдешь ноутбук. В туалете рядом с кухней, куда никто не ходит, в аптечке лежит накопитель.

– В том, что со странными обоями?

– Ага, – отвечает дядя Луи. – «Скаламандр» четыреста двенадцать, без повтора рисунка. Сто семьдесят пять баксов за рулон, и не жалко. Открой аптечку. Внешний диск в коробке от духов, вот такого размера, – показывает он большим и указательным пальцами. – То ли «Лунный ветер», то ли «Дикая роза». Там все набито остатками с тех времен, когда Лил распространяла «Эйвон».

Не у одного дяди Луи, как погляжу, двойной навар.

– Найди накопитель. Вставь в мой ноутбук. В свой не надо, а то на тебя выйдут.

– Кто?

– Федералы. Они могут не понять мою бизнес-модель.

– Я ее тоже не понимаю! – восклицаю я, задыхаясь.

– Подыши, Джесс. Там несложно. Полная информация на диске. Необходимые списки. Людей, счетов, поставок. Все-все. Разберешься.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю, расправляя одеяло, а потом обхожу кровать, чтобы заняться другой стороной.

– Дела подождут до завтра, – вполголоса говорю я заснувшему дяде. Наклоняюсь, чтобы взбить подушку, и вдруг слышу писк прямоугольного серебристого аппарата над кроватью. Звуки раздаются все чаще и громче, а потом сливаются в тревожный сигнал, как при пожаре. В панике я смотрю, не отсоединились ли датчики на груди и на месте ли капельница, но тут в палату врываются медсестры.

– На выход! – кричит мне одна из них, несясь к дяде. Остальные встают вокруг кровати, кто-то держит дефибриллятор.

– Что? Зачем?.. – Но мой голос теряется в суматохе, меня оттесняют к стене.

Медсестра встает коленями прямо на кровать, откидывает простыню и накладывает электроды на грудь дяди Луи. Черные пластины кажутся огромными, а дядя Луи – совсем маленьким. Команда: разряд. Его торс подскакивает. Но толку нет. Машины замолкают. Сестра слезает с кровати.

– Нам очень жаль, – возвращает меня в реальность чей-то голос. – Вы его дочь?

– Племянница.

Другая медсестра смотрит на часы:

– Три тринадцать.

Я смотрю на дядю. Краски сходят с его лица. Оно становится таким же бледным, как больничная рубаха.

– Его больше нет?

– Мы сделали что могли. Примите наши соболезнования, – участливо говорит сестра. – Мы дадим вам время попрощаться. Можете не торопиться.

– Мне нужно позвонить тете! И маме! Родным! Все были тут совсем недавно. Они хотели быть рядом! – тараторю я.

Она берет меня под руку:

– По моему опыту, пациент сам выбирает, кому быть рядом в последние минуты. Он выбрал тебя, милая. Соболезную.

Все кажется нереальным. Я поднимаю глаза, будто надеясь увидеть витающую под потолком душу дяди Луи, ухватить ее и вернуть в тело. Он бы хитро подмигнул мне, и этот тайный знак поняли бы только мы двое. Но над головой лишь белые прессованные панели. По коже пробегает странный холодок, и я вздрагиваю. Где ты теперь, дядя Луи? Снова смотрю на него. На дядином лице застыла легкая улыбка. Не ехидная, теплая, но в ней можно прочесть слова: «А я говорил, что мой мотор выдыхается».

Трясущимися руками набираю мамин номер. Не отвечает. Пишу отцу, чтобы разбудил мать, сообщил ей новость и велел привезти тетю Лил в больницу. Пишу сестре, чтобы поддержала мать. Пишу брату, чтобы поддержал сестру. Пишу отцу еще раз, чтобы позаботился о маме, сестре и брате, когда в голову приходит мысль, что можно было просто сообщить в общий чат.

Дяди Луи больше нет. Он ушел во сне в 3:13.

Медсестры возвращаются, чтобы подготовить тело к отправке в похоронное бюро Фрэнка Р. Кортезе. Я точно знаю, куда его повезут, потому что сама вчера указала это в больничной анкете по просьбе дяди Луи. Поблагодарив медсестер за работу, я в оцепенении выхожу в коридор. Опираюсь спиной о стену и сползаю прямо на сверкающий идеальной чистотой линолеум.

Дядя Луи говорил, что в серьезных учреждениях полы делают непременно из мрамора, потому что только он выдерживает испытание временем. «Колизей ведь все еще стоит. И церкви Ватикана. И нью-йоркский Центральный вокзал. И туалет в вашем доме».

В память о дяде Луи я пытаюсь найти тут мрамор. Вот он, в виде обрамляющих коридор белых плинтусов с закругленными краями. Это знак. Еще дядя Луи говорил, что весь мрамор, какой только есть в Нью-Джерси, вез из Италии он, как рабочий ослик. Луи Каподимонте ослом не был и если в чем-то разбирался, то на совесть. А в мраморе уж он разбирался.