Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь

Летописи

41. Полное собрание русских летописей. I–XVI.

Данных для нашего труда мало; летописи великорусской редакции к К.И. Острожскому относятся очень враждебно.

42. Летопись Быховца, напечатанная польским шрифтом, под заглавием «Pomniki do dziejów Litewskich». Wilno, 1846. Автор – современник, хорошо осведомлен относительно событий, почему сказания этой летописи очень ценны. К сожалению, она доведена только до сентября 1506 года – оканчивается подробным описанием победы М. Глинского под Елецком. Хронология сбивчива и оригинальна.

43. Супрасльская летопись. Москва, 1836.

Также современная, но очень краткая. Интересна «похвала» К.И. Острожскому по частному поводу Оршанской победы. Автор – волынец, лицо духовное, начитан в тогдашней литературе, но при этом, что очень ценно, наивен и простодушен.

44. Летописец Архангелогородский. Москва, 1781.

Своеобразная редакция сказаний о литовских событиях; много интересных подробностей.

45. Dlugossii. Historia Polonica. Lipsiae, 1711.

Полезна для характеристики времени; доведена до 1480 года.

46. М. Меховий. Chronica regni Poloniae, в «Corpus Polonicae Historicae». Basiliae, 1582.

Современная; доведена до 1505 г.; говорит преимущественно о польских делах.

47. Decius. De Sigismundi regis temporibus. Kraków, 1521.

Полулетопись, полусказание. Ценна как свидетельство современника-панегириста для современников. Речь идет, главным образом, о Польше, Венском съезде 1515 г., придворных торжествах и победах. Деций излагает все летописно, и его сказания почти буквально излагаются у Стрыйковского. Рассказ доведен до 1516 года.

48. Wapowski. Dzieje królewstwa Polskiego, во втором томе, «Scriptorcs reram Polonicarum. Kraków, 1874. Характер хроники Меховия; доведено до смерти автора, т. е. 1535 года. Хотя он был современником, но изложил все так неисправно, что Сигизмунд I убеждал Станислава Гозия выправить его хронику, «quam is imperfectam atque rudiusculam reliquit». Для той части хроники, которая обнимает наш период, этот отзыв несколько строг, ибо сказания Ваповского лучше хроники Меховия.

49, 50. М. Cronierus. De origine et rebus gestis Polonorum и Polonia, sive de situ, populis, moribus… Coloniae, 1578.

Первое сочинение не так важно и доведено до 1505 г. Второе же, очерк внутренней жизни, хорошо рисует официальную сторону административной жизни и внешнюю, показную, жизнь Польши и Литвы.

51. Bielski. Kronika wsystkyego swyata. Изд. II. Kraków, 1554.

Кратко о Литве, но уже гораздо обстоятельнее вышеуказанных польских хроник; встречаются важные подробности и оригинальные указания.

52. Sarnicius. Annales…; Orichovius и Corncovius – во II т. Длугоша. Historia Polonica. Lipsiae, 1711.

53. Górnicki. Dzieje w Koronie Polskiej, Dworzanin Polski etc. В «Zbior pisarzow polskich», Warsz., 1828–1829. Хорошо обрисована жизнь шляхетского сословия.

54. Stryjkowski. Kronika Polska, Litewska, Źmudzka І wszystkiej Rusi. Warsz., 1846.

Наиболее ценна для нас изо всех польско-литовских летописей как по количеству материала, так и по симпатиям автора к Литве и православной Руси. Сличение этой летописи со сказаниями Деция, Герберштейна и летописью Быховца заставляет нас относиться к Стрыйковскому с гораздо большим вниманием, чем это принято. Даже риторические прикрасы мы ценим совершенно иначе: нам важна не их историческая достоверность, а то, как смотрел и представлял себе дело хорошо осведомленный человек, отделенный от изучаемого нами периода 40–50 годами.

55. Guagninus. Sannatiae Europeae descriptio. Spirae, 1581; второе польское, дополненное самим автором, издание. Kraków, 1611.

Доведено до 1576 г. Очень сходна с хроникой Стрыйковского; интересна описательная часть.

56. Sciptores rerum Polonicarum. I–III. Kraków, 1872–1875.

Кроме хроники Ваповского и вариантов Меховия, помещены отрывки русских, немецких и венгерских летописцев.

57. Софийский временник. Т. II. Москва, 1820.

58, 59. Kojalowicz А. Miscellanea rerum, ad statum ecclesiasticum in M.D. Lituaniae pertinentium. Vilnae, 1650. Historia Lithuaniae. Gedani, 1650. II vol. Antverp., 1669.

Хотя это и обработка, но, ввиду летописного характера сочинения и некоторых оригинальных сказаний, оба сочинения мы относим в отдел первоисточников. Научная ценность их (для нашего периода) сводится к иезуитскому освещению фактов.

60. Такого же характера и «Stebelski. Źywoty S.S. Eufrozyny i Paraskiewij z genealogią ksiąźąt Ostrogskich. Wilno, 1781–1783; Lwów, 1866–1867; I–III.

61. Кальнофойский. Teraturgima lubo cuda… Kiów, 1635.

Данные из надгробных надписей и памятников Киево-Печерской лавры.

62. Wolff. Kniaziowie Litewsko-Ruscy. Warszawa, 1895.

Очень полный свод данных об исторически известных князьях, преимущественно в имущественном и служебном отношениях. Кн. Острожским уделено около 18 страниц. Пользоваться этим трудом Вольфа (равно как и подобным же – Senatorowie і Dygnitarze wielkiego księstwa Litewskiego, Kraków, 1885) приходится осторожно, ибо, с одной стороны, автор равно пользуется как солидными научными изданиями, так и трудами Несецкого, Стебельского, Нарбута, с другой – пользуясь по преимуществу польскими источниками, часто противоречит сам себе (напр., ср. с. 128 и 217 о кн. Лукомском и Головчинском, 237 и 242 – о воеводстве Минском и др.). Во всяком случае, этот труд весьма важен при изысканиях в области литовской истории, благодаря, главным образом, весьма частым заимствованиям из рукописей Литовской метрики.

Сказания

63. Герберштейн. Записки о Московии. СПб., 1866.

Ценность сочинения известна; для Литвы сравнительно мало данных.

64. Библиотека иностранных писателей о России. Т. I. СПб., 1836.

Редкие заметки о Литве, полны глубокого интереса.

65. Жильбер де Лануа. Извлечения из него, см. Вестник Зап. России, 1867. VII.

Хотя путешествие Лануа относится к первой пол. XV в., тем не менее, очерки его важны для представления о внутреннем состоянии Литвы. Полным текстом сочинения мы не могли воспользоваться по крайней редкости (Отд. издание было отпечатано в кол. 100 экз.; польский перевод – Bibliotheka Warszawska, 1840.)

66. Сказания кн. Курбского. Изд. II. СПб., 1842.

Помимо перечисленных первоисточников, мы пользовались многими другими, преимущественно для более близкого ознакомления с эпохой. Таковы: Русск. истор. библиотека, тт. IV, VII и XIII, Latopisiec Litwy, Daniłowicz'a, Акты археогр. экспедиции, т. I, Российская вивлиофика Новикова, т. V и XIV, и нек. др.

Пособия

Макарий. История Русской церкви. Т. IX. СПб., 1879.

Соловьев. История России. Т. V. Изд. I. Москва 1855.

Pelesz. Geschichte der Union der ruthemscher Kirche mit Rom. I–II. Wien, 1878–1880.

Szujski. Historyi polskiej… Ksiąg dwanaście. Warsz., 1889.

Карамзин. История госуд. Российского. V–VII. Изд. II. СПб., 1819.

Jaroszewicz. Obraz Litwy. I–III. Wilno, 1845.

Narbutt. Dzieje starozytne narodu Litewskiego. VIII–IX. Wilno, 1841.

Евгений. Описание Киево-Софийского собора.

Kraszewski. Wilno od początków jego… I–IV. Wilno, 1840–1842.

Иловайский. История России. Т. III. Москва, 1890.

Карпов. История борьбы Московского государства с Польско-Литовским. Москва, 1867.

Статьи и заметки в «Вести. Зап. России», «Киевской старине», «Волынских епарх. и губернских ведомостях», «Чтениях Моск. общ. истории и древн. российских», «Холмском епарх. вестнике», «Трудах Киевской дух. академии» и т. д.

Сочинения: Dubowicz. Hierarchia… Lwów. 1644; Paprocki. Herby rycerstwa Polskiego; Kulczynski. Specimen Ecclesiae Ruthenicae et Appendix, Romae, 1733–1734; Albertrandi. Panowanie Kazimerza, Iana Alberta i Alexandra Jagełłończika, 2 tt., Warsz., 1826–1827; Зубрицкий. Летопись Львовского братства и, особенно, Галицкая Русь в XVI ст., Чт. Моск. общ. ист. и древ. р., 1862, III; Fabicz. Wiadomość о legatach і nuncyuszach apostolskich, Ostrów, 1866; Przyałgowski. Zywoty biskupów Wilenskich, 2 tt., S.-Petersb., 1860; Толстой. Римский католицизм в России, 2 т.; статьи проф. Петрова в «Волынских и Киевских епарх. ведомостях»; Дашкевич. Борьба культур и народностей в Литовско-Русском государстве, Киевск. унив. изв., 1884, X–XII, и многие другие сочинения и статьи, имеющие отношение к разрабатываемой нами эпохе.

Глава I

Вступительная

Литовско-Русское княжество до и при Казимире. Русское население, его политическая и религиозная жизнь. Усиление латино-польского влияния и вопрос о религиозной унии. Средства защиты православия и протесты против латино-польского направления политики великих князей.

Громадная равнина, ограниченная системами Западной Двины, Днепра, Днестра, Немана, Западного Буга и берегами Балтийского и Черного морей, задолго до нашего времени составляла одно Литовско-Русское государство. Счастливое оружие Гедимина, Ольгерда и Витовта, их политическая мудрость и такт из небольшого литовского племени создали могущественное, грозное для соседей, великое княжество. Но это новое государство было могущественным только в руках названных гениальных людей, и притом только в то время, когда разрозненная и обессиленная татарскими нашествиями Русь еще не собралась в одно целое, была занята вопросами самосохранения, а не самособирания.

Причиною неустойчивости политического могущества Литвы было количественное и, так сказать, качественное отношение победителей к побежденным. Это числовое отношение коренного литовского населения к русскому выражалось 1: 10, в крайнем случае, 1: 6[1]. Помимо подавляющего численного превосходства русского населения, оно было гораздо культурнее населения литовского, почему и делало среди него быстрые успехи в распространении своего языка, письменности, нравов и религии[2]. Это обрусение Литвы шло незаметно, но верно, и сопровождалось полным согласием народностей – вплоть до Ягайловской унии с Польшей. Этой унией был нанесен решительный удар литовско-русскому согласию и силе государства, решительный не в смысле внезапного переворота – так как поступательное движение русских начал шло вперед еще около 150 лет, но в смысле перемены правительственной программы, в том, что в основу жизни Литовского государства были положены два принципа, – католицизм и уния с Польшей, тождественные с полным подчинением культуре Запада, противоречившие принципам, создавшим могущество Литовского княжества, и прямо отрицавшие культурную миссию Руси, которая до этого справедливо считала только вопросом времени превращение Литовско-Русского, одновременно языческого и православного, княжества в сплошное православное Русское государство; а теперь сама была осуждена на гражданскую и религиозную смерть.

Великое княжество Литовское в XII–XV вв.

Вслед за Ягайло латино-польскую культуру усваивают, конечно, в первичных формах, преимущественно коренные литовцы правящего класса[3], так что сразу же обнаруживаются первые признаки разделения, ясно сознается различие национальностей, и Литовское княжество резко распадается на три части: Литву и Жмудь, Белоруссию и Волынь со всем югом. Первая часть, языческая Жмудь и Литва, делается все более и более католическою (по крайней мере в лице высшего и среднего сословий) и вместе с католичеством усваивает полонизм; простой народ с большими трудностями обращается в католичество и сохраняет свои национальные особенности; впрочем, главные правящие жмудско-литовские роды почти вымирают: их место занимают литовско-русские окатоличенные и православные роды, получающие все больше и больше силы со времени Витовта[4]. Собственная Литва (Аукстоте) совершенно обезличивается, сливаясь или с белорусами и жмудью (простой народ), или же превращаясь в полякующих католиков (высший слой). Белоруссия, составляя главную и существенную силу Литвы, долго и упорно выдерживает напор латинства, чему содействовали соседство с Москвой, природа страны, характер населения и древнекняжеские традиции. Хуже было положение Волыни: с двух сторон (чрез Галицию и Подолье) на нее действовала Польша, внутренние смуты (Свидригайло) и набеги татар обессилили ее народонаселение; благодаря этому латинизация Волыни идет сравнительно быстрыми шагами[5]. Хотя эти характерные особенности трех названных частей Литовско-Русского государства и не получили дальнейшего развития, но они надолго задержали общий прогресс латинства в Литве и заставили радетелей Рима прибегнуть к сделкам и уступкам, т. е. изобрести унию. Такому положению дел содействовало то обстоятельство, что политическая уния 1386 года, как известно, долгое время была пустым звуком и не приносила реальных результатов, кроме междоусобий и обеднения государства[6]. Причиною этого был самый состав Литовско-Русского княжества, его религиозный и политический строй: языческая Жмудь нисколько не желала латинства, Русь же была прямо враждебна ему. Великие князья, имевшие твердую опору только в собственной Литве, где были сравнительно полновластными хозяевами, насаждали латинство среди потоков жмудской крови. Воздействовать на Русь им было еще труднее: причина заключалась в строе Литовской Руси, который в это время представлялся в следующем виде.

Во главе русского населения стоял ряд князей, почти на ленных правах управлявших своими округами, любимых народом, который чувствовал, что они – одно с ним по плоти и духу[7]. Слабые сами по себе, князья были сильны своим положением среди народа, своими боярами и слугами. Последних нисколько не могла привлечь новая идея шляхетства, так как они всегда, с глубокой древности, пользовались привилегированным положением. С этими мелкими князьями литовскому правительству приходилось серьезно считаться и часто поступаться своими планами и намерениями, особенно ввиду частых военных предприятий. Даже обеднение этих князей приносило мало пользы центральной власти, потому что и в этом случае князья сохраняли право патронатства, право надела и т. д., пользуясь в то же время всеми привилегиями создаваемого шляхетского сословия и даже больше – само правительство, бывшее в сущности антишляхетским, принуждено было причислить их к разряду dignitarii – сановников и панов. Помимо этого, князья предводительствовали войском, занимали высшие должности («уряды») в государстве (кроме воеводств Виленского и Троцкого и канцлерства) входили в состав рады, высшего учреждения, составляли, в молодых годах, придворный штат великого князя, отправляли посольства и т. д.

Кроме князей, к высшему сословию причислялись паны, богатые поместьями и известные по заслугам. Они de facto пользовались всеми привилегиями латинской шляхты, но в народе влияние их было менее значительно: паны составляли крупную величину для правительства по преимуществу, так как они составляли главный контингент литовского правящего класса. Таковы, напр., Олизаровичи, Семашки, Стеткевичи, Ходкевичи, Иллиничи, Сологубы, Солтаны, Сапеги, Хребтовичи, Боговитиновичи.

Следующую ступень составляли бояре, служилое сословие князей, первоначально заменявшее шляхту, но со временем образовавшее или привилегированное сословие «земян», впоследствии отождествленных со шляхтою, или же полупривилегированное сословие бояр панцирных и путных[8]. Земяне, составлявшие главный контингент войска, отличались замечательною приверженностью к вере и старым традициям, почему и сохраняли дольше князей и панов православие и остатки русской культуры.

Польская шляхта в 1333–1434 гг. Художник Я. Матейко

Что касается низшего слоя – ремесленников, «вольных», «похожих», тяглых, челяди, то, оставаясь безусловно верным своей народности и религии, несмотря на крайнее недовольство полонизмом с его шляхетством и крепостничеством, он долго, до половины и даже до конца XVI в., не принимал. активного участия в борьбе против латино-польского прогресса; по крайней мере, данных об этом мы не имеем, кроме упоминания о возмущении Мухи на Подолье в 1492 году[9].

Помимо сословного могущества, Русь была сильна сознанием областного единства: смоляне, полочане, витебляне, киевляне, волыняне жили на особых правах, управлялись особыми законами и обычаями, всегда помнили свои традиции, свое единство, ясно и определенно заявляли это в своих просьбах к великим князьям о подтверждении своих прав и преимуществ. Отдельные русские области объединялись или главным городом (Витебск), или епископом и боярами (Полоцк, Смоленск), или, наконец, епископом и главным должностным лицом области (Волынь, Киев).

Сословия и областное единство – прямое следствие образования Литовско-Русского государства[10], объединялись еще двумя началами – единством языка[11] и религии.

Понимая все это, деятели Ягайловской унии фактически признали весь строй Руси законным. Последующие ограничения некатоликов – 1400 и 1413 года – мало проводились в жизнь из боязни серьезных возмущений, так что вплоть до 1560-х годов мы не видим действительных притеснений православных с точки зрения их политической и гражданской свободы.

Если бы дело ограничивалось только ею, понятно, положение русских не заставляло бы желать особенно многого. Но краски несколько видоизменяются, когда зайдет речь о религиозной полноправности – краеугольном камне всех уний Литвы и Польши.

Религиозное деление Литовского княжества было еще более странным, чем деление национальное. Безусловное большинство населения было православным[12]; кроме всех русских, многие жмудские и особенно литовские роды были православными (Сапеги, Войны, Довойны, Воловичи, Остики и др., не говоря о мелком служилом сословии). Литва и Жмудь, языческие до Ягайло, таковыми же оставались долго после него, приняв католичество только номинально, и притом ценою потоков своей крови. Даже в половине XVI века жмудины еще имели священные дубы, пред которыми приносились жертвы, почитали различных богов, носили амулеты[13] и далеко не все были крещены, притом не в глуши, а почти в центре государственной жизни Литвы – в местечке Скидле, неподалеку от Гродно[14].

Понятно, что для католического исповедания оставалось очень немного. Действительно, так и было, но зато слабые численностью католики сильны были покровительством великих князей, местами в раде и поддержкой Польши[15]. Мехобий дает такое описание религиозного состава Литвы: «…в России (чит. – Литовской Руси) много сект: есть между ними религия христианская, подчиненная римскому первосвященнику; она правит и преимуществует, хотя числом и невелика. Другая большая секта русских, населяющая всю Россию, держится греческого обряда». Упомянув об евреях, каменецких и львовских армянах, о последних замечает, что они «русские по обычаям, в церковных службах следуют грекам, но имеют собственные письмена»[16].

Крещение Литвы. Художник В. Цесельский

Борьба с католичеством для православных была сравнительно нетрудна, когда великий князь не проявлял себя фанатиком. При Витовте, который опирался преимущественно на русский элемент, мы не замечаем никаких притеснений православных. Занятый обращением в католичество жмуди, он направлял туда все силы латинского духовенства, которое, в свою очередь, находясь в постоянном страхе за свою жизнь в жмуди, не имело охоты раздражать Русь пропагандой латинства. Сомнительно, чтобы корректный Витовт получал возбуждение от Ягайло, последняя жена которого, София, происходила из православного рода кн. Друцких[17] и, сама изменив православию, едва ли относилась к нему враждебно, Иеремия Вишневецкий мог выработаться только спустя два столетия.

Положение православно-русских резко изменяется при преемнике Витовта, Сигизмунде Кейстутьевиче, яром католике и послушном сыне латинского духовенства. Стремление Свидригайло достигнуть, подобно Витовту, великокняжеского престола при содействии русского населения окончилось неудачею: за время Витовта латинство значительно усилилось, да и небезупречный Свидригайло не мог пользоваться беззаветными симпатиями русских. Между тем, очевидно, польское католичество приходилось далеко не по душе самим литвинам-католикам: на стороне Свидригайло мы видим Яна Монивида, воеводу Троцкого, Рамбовда, маршалка Великого княжества, и позднее воеводу же Троцкого Лелюша[18]. Эти лица не были, понятно, заинтересованы в получении высших должностей… Дело Свидригайло замечательно характерно рисует отношение русских к Сигизмунду: после жестоких поражений при Ошмяне и Вилкомире Свидригайло еще может удерживать под собою Смоленск, Волынь, Киев и набирать новые силы для новой борьбы. Феодор Острожский, посаженный в тюрьму Свидригайло, освободясь из нее бегством, вновь делается ближайшим сотрудником неблагодарного князя, наносит поражения полякам, очищает от них Подолье и Волынь, нисколько не смущаясь такою выходкой Свидригайло, как сожжение им митрополита Герасима.

Лихорадочная деятельность приверженцев Свидригайло, их готовность постоянно жертвовать за него всем и оканчивать свою жизнь, как Феодор Острожский, в иночестве, показывает, что тогда шла речь не о том, кто займет великокняжеский престол, а чье влияние будет господствующим, дело шло о будущности русского народа, русской веры, греко-русской культуры. Противники Сигизмунда Кейстутьевича сражались не за сомнительную личность Свидригайло, а за его идею, идею православной Литвы и господства русских начал жизни. Они знали, что дело Свидригайло – их кровное дело и, наоборот, дело Сигизмунда – латино-польское, чуждое их нравам, законам, традициям; вот почему наряду с русскими князьями мы видим, как это ни странно на первый взгляд, высших вельмож из коренных литовцев, говоривших и писавших по-русски, живших по русскому обычаю, определявших свою деятельность по русскому праву.