– Пустое. Когда кусает змея, об укусе комара не вспоминают, почтенные. Но, простите, у вас, кажется, беда? Могу ли я узнать, кому воздаются почести?
– Одному из достойнейших среди нас, слава ушедшему Али-Шейху. Воздень руки и читай молитву.
– Что? О ком вы? Неужели это правда? – Если бы в этот миг мячом покатилась перед ним шаровая молния, и тогда бы Саид Хелли-Пенжи не испытал такого удивления и досады.
– Да, правда. От нас ушел Али-Шейх.
– Молись, джигит. И знай: храбрость – это умение править не только конем, но и собой.
Саид Хелли-Пенжи прочитал молитву, провел ладонями по лицу, чему последовали остальные, затем, чтобы не раздражать народ, пожал всем по очереди руки, присел на бревно и, глубоко вздохнув, молвил:
– Всегда со мной так, почтенные! Всю жизнь не везет… Или прихожу слишком рано, или уже поздно… Нет чтобы явиться вовремя…
– Время – лисица, будь, говорят, борзой.
– Все в руках аллаха. Его воля править жизнью каждого.
– Хвала аллаху.
– Али-Шейх ждал меня. Он должен был меня встретить. Вот я явился, а его уже нет. Жаль, очень жаль…
– У тебя что, дело к отцу? – спросил Мустафа, подсаживаясь поближе к приезжему.
– Да, было дело, и очень важное.
– Говори какое.
– Что толку. Вряд ли мне теперь кто поможет.
– Я старший сын Али-Шейха, мне отныне платить на земле все долги отца.
– Долга за ним никакого нет. Я привез ему газырь, которого не хватало на его бешмете…
– Ты Хасан сын Ибадага из Амузги? – встрепенулся Мустафа.
– Нет, Хасан убит в Большом ореховом лесу.
– Что?..
– Кто сказал, что он убит?..
– Ты о Хасане из Амузги?..
– Сам видел его мертвым?
Все всполошились и заговорили о Хасане из Амузги: те, кто знал его, и те, кто, может, только краем уха слыхал о нем.
У Саида Хелли-Пенжи сердце захолонуло. Если б не серп месяца, а солнце было на небе, не трудно бы заметить, как побледнело его лицо.
– Ты лжешь! Его уже не раз убивали, не раз, это правда. Но убить не удалось никому, ни губернатору, ни англичанам, ни имаму, ни шамхалу. Не поверим мы в его смерть, пока сами не увидим мертвым!..
– Я ценю вашу веру в него, и мне жаль вас. Вы все, наверное, знали его?
– Знали не все, и даже мало кто знал его, а вот слыхать слыхали о нем многое. Все горцы говорят, что человек он небывалой храбрости. На врагов такого страху нагонял…
– Да, брат мой был таким! Был, почтенные люди… Храбрость, что молния, живет мгновение…
– Так ты его брат?
– Да, двоюродный, – с легкостью солгал он.
– Отец говорил мне, что должен приехать Хасан из Амузги…
– Вот я и явился вместо него.
– Но мужество храбреца и не доят, и не седлают…
– Если селитра и сера будут согласны, они не оставят пули в ружье, – отпарировал Саид Хелли-Пенжи.
– Где газырь? Давай сюда и пошли в дом! – Мустафа перешагнул порог. Ночной гость последовал за ним протягивая газырь.
Мустафа приложил его к газырям отца и сказал:
– Теперь я слушаю тебя.
– В этот газырь заложена бумага. В ней, по-моему, все сказано, – проговорил Саид Хелли-Пенжи, которому ох как не терпелось узнать, что за тайна скрывается в тех словах.
Что делать – аллах не дал ему знаний, и не умеет он по мудреным закорючкам, называемым письменами, читать чужие мысли. Аллах знает, что делает. К его бы способностям да еще и умение читать и писать – несдобровать бы тогда горцам…
Мустафа достал записку и начал читать. На лицо легла тень недоумения и настороженности. Он вновь и вновь перечитал записку. Сомнения не было, речь шла о том самом коране с медной застежкой, что увез Абу-Супьян. В записке черным по белому было написано, что отцу его надлежит передать этот коран в руки гонца с газырем.
– О каком коране здесь речь? – на всякий случай уточнил Мустафа.
– Я ничего не знаю, мне не дано прочесть, что там написано. Если речь идет о коране, значит, есть такой коран.
– У нас в доме был коран с медной застежкой…
– С медной, а не золотой?
– С медной…
– Где же он, если был?
– До захода солнца я передал его в руки уважаемого Абу-Супьяна. Одному из любимых друзей моего отца.
– Это который же Абу-Супьян, не из Шам-Шахара ли?
– Да, он самый.