Эмма

— Мам.

— Что?

— Зачем закрыла?

— Просто.

— От кого?

— Ни от кого.

Мать ушла в дом. Эмма осталась во дворе. Пауль и Лиза сидели возле сарая. Пауль строгал ножом палку.

— Что делаешь?

— Винтовку.

— Зачем?

— На войну пойду.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Когда вырасту.

— К тому времени война закончится.

— Откуда ты знаешь?

Эмма хотела сказать: все знают. Но не сказала.

Лиза спросила:

— А немцы плохие?

Пауль поднял голову.

— Конечно.

— Все?

Он пожал плечами.

— Наверное.

Лиза посмотрела на Эмму.

— А мы?

Эмма замерла.

— Что мы?

— Мы же тоже немцы.

Пауль нахмурился.

— Мы не такие.

— Какие?

— Другие.

Лиза снова посмотрела на сестру.

— Какие другие?

Эмма села рядом.

— Мы здесь родились.

— И что?

— Мы советские.

— А немцы там тоже говорят по-немецки?

— Да.

— Как мы?

— Да.

— Тогда почему они плохие, а мы хорошие?

Пауль раздражённо сказал:

— Потому что они напали!

— А мы не напали?

— Нет!

— Почему?

— Потому что мы здесь!

— Пауль, не кричи, — сказала Эмма.

Он отвернулся. Лиза задумалась.

— А дедушка тоже немец?

— Да.

— А папа?

— Да.

— А ты?

— Да.

— А мама?

— Да.

— А почему тогда по радио говорят «немецкие войска», как будто это про нас?

Эмма не нашла ответа.

— Они не про нас.

— А про кого?

— Про тех, кто воюет.

Лиза удовлетворилась этим объяснением. Через несколько минут она уже играла камешками. Но Эмма продолжала думать. Она никогда прежде не задавалась вопросом, что значит быть немкой. Это было так же естественно, как цвет волос или имя. Дома иногда говорили по-немецки. Особенно родители со стариками. В школе — по-русски. Песни знали разные. Праздники отмечали и государственные, и семейные. Никто не объяснял ей, где заканчивается одно и начинается другое. И вдруг оказалось, что слово «немец» может звучать по радио иначе. Не как язык. Не как происхождение. Как враг.

Вечером отец долго сидел возле приёмника. Передавали новости. Якоб слушал, наклонившись вперёд. Эмма устроилась у окна с тетрадью, но не написала ни одной строки. Слова диктанта расплывались. «Мировоззрение». Она смотрела на него. Утром оно казалось сложным и красивым. Теперь — совершенно ненужным.

Мать складывала бельё. Пауль и Лиза уже спали. Когда передача закончилась, Анна спросила:

— Завтра пойдёшь в мастерскую?

— Конечно.

— А если вызовут?

— Пойду.

— Куда?

— Куда скажут.

— Якоб.

Он посмотрел на неё.

— Что ты хочешь услышать?

— Ничего.

— Тогда не спрашивай.

Мать отвернулась. Эмма впервые увидела, что она плачет. Очень тихо. Так, чтобы отец не заметил. Но он заметил. Встал. Подошёл к ней. Положил руку на плечо.

— Анна.

Она вытерла лицо.

— Не надо.

— Ничего ещё не случилось.

— Уже случилось.

Отец промолчал. Позже, когда все разошлись спать, Эмма осталась одна на кухне. Она хотела попить воды. Луна освещала стол. На нём лежала сегодняшняя газета. Эмма взяла её. Там ещё ничего не было о войне. Газету отпечатали раньше. На первой странице писали об урожае. О выполнении плана. О рабочих. Она перелистнула страницу. Всё выглядело так, будто день прошёл совершенно обычно. Эмме стало не по себе. Утром этот мир ещё существовал.

К вечеру его уже не было. Она поставила стакан на место и пошла в свою комнату. Села на кровать. На полке стояли книги. Среди них — Fibel. Корешок был хорошо виден даже в темноте. Эмма протянула руку и достала букварь. Открыла. Знакомые картинки. Дом. Мальчик. Дерево. Мать. Отец. Она перелистнула несколько страниц. Немецкие слова вдруг выглядели иначе. Не так, как вчера. Она сама не могла объяснить почему.

Это был тот же язык, на котором мать иногда звала её:

— Emma, komm her.

Тот же язык, на котором бабушка рассказывала сказки. Тот же язык, на котором отец когда-то учил её читать. Но сегодня по радио этим же словом называли тех, кто перешёл границу.

Deutsche.

Немцы. Эмма закрыла книгу.

Ей впервые пришло в голову, что когда-нибудь кто-то может спросить:

— Зачем она тебе?

И ей придётся объяснять. Она поставила букварь обратно на полку. Потом подумала и сняла его снова. Открыла шкаф. Достала коробку. Положила книгу вниз, под старые тетради и фотографии. Сверху прикрыла платком. Это получилось само собой. Она ещё не боялась букваря. Ещё никто не запрещал ей хранить его. Никто не приходил с обыском. Никто не задавал вопросов. Но весь сегодняшний день словно научил её одному новому движению: прятать. Она закрыла шкаф. Подошла к окну. Над посёлком стояла тишина. Где-то далеко за полями мигал слабый огонь. Может быть, машина. Может быть, трактор. Может быть, просто чей-то фонарь. Эмма смотрела в темноту и пыталась представить себе войну. Танки. Самолёты. Солдаты.

Она видела всё это только в кино. Но война пока не пришла в Нейдорф ни танком, ни самолётом. Она вошла сюда иначе. Сначала одним словом из радиоприёмника. Потом вопросом возле сельсовета. Потом запертой калиткой. Потом слезами матери. И наконец — старой детской книгой, которую вечером двадцать второго июня Эмма впервые спрятала от чужих глаз. Она ещё не знала, что вскоре придётся прятать гораздо больше. Немецкие слова. Семейные фотографии. Письма. Страх. Надежду. И однажды — память о собственном доме.

Глава третья

Списки

Через три дня после начала войны в посёлке перестали смеяться возле почты. Эмма заметила это не сразу. Раньше к полудню там всегда собирались люди: кто-то ждал письмо, кто-то заходил за газетой, кто-то просто останавливался поговорить. Мужчины спорили, женщины обсуждали цены, урожай, детей, болезни, свадьбы. Даже когда разговор был серьёзным, всё равно находился кто-нибудь, кто говорил что-нибудь смешное. Теперь возле почты стояли молча. Газеты разбирали ещё до обеда. Их читали на улице, передавая из рук в руки. На первых страницах были сводки. Названия городов. Направления ударов. Количество сбитых самолётов. Сообщения о героизме. Каждый читал одно и то же, но потом пересказывал своими словами, и к вечеру сведения уже становились другими.

— Наши наступают.

— Нет, отступают.

— Киев держится.

— Минск вроде оставили.

— Не может быть.

— Говорю тебе, брат из района слышал.

— А он откуда знает?

— От человека, который знает.

Так появлялись новости. Так появлялся страх. На четвёртый день пришло распоряжение о мобилизации. Сначала вызвали несколько мужчин. Потом ещё. Возле сельсовета с утра стояли подводы. Женщины приносили узлы с едой. Дети путались под ногами. Мужчины старались говорить громко и шутить. Некоторые выпили. Один человек пел. Он пел слишком весело, и от этого было особенно тяжело. Эмма пришла туда вместе с матерью. Якоб пока оставался дома: его фамилии в списке не было. Анна сказала, что надо проводить соседей. На самом деле она хотела убедиться, что имени мужа там нет. Эмма это понимала, но ничего не говорила. На крыльце сельсовета стоял тот же стол, на котором недавно лежали школьные бумаги. Теперь на нём были списки. Листы прижимали камнем, чтобы ветер не унёс.

Люди подходили по одному. Смотрели. Отходили.

Кто-то крестился. Кто-то матерился. Кто-то кричал жене:

— Ну вот! А ты говорила, не возьмут!

В стороне стоял Фридрих Кляйн. Его призвали. Жена держала за руку мальчика лет пяти. Фридрих увидел Якоба и подошёл.

— Тебя нет?

— Нет.

— Повезло.

Якоб нахмурился.

— Не знаю ещё, повезло ли.

Фридрих усмехнулся.

— А чего тут знать?

— Много чего.

Он сказал это тихо. Фридрих посмотрел на него, потом на Эмму.

— Дочка поступать собиралась?

— Собирается, — ответил Якоб.

— Правильно

Фридрих сунул руки в карманы.

— Учиться надо. Война войной, а жить всё равно придётся.

Его жена вдруг отвернулась. Эмма увидела, как она вытерла глаза рукавом. Фридрих сделал вид, что не заметил. Через час подводы тронулись. Дети побежали следом. Женщины махали руками.

Кто-то крикнул:

— Пишите!

Кто-то:

— Возвращайтесь!

Фридрих сидел на краю телеги. Он смотрел не на жену, а куда-то поверх домов. Когда телега скрылась за поворотом, люди ещё долго стояли на дороге. Будто ждали, что она вернётся. В мастерской работы стало больше. Тракторы ломались как будто чаще. Грузовики забирали в район. Детали снимали с одной машины, чтобы починить другую. Якоб приходил домой поздно. Он почти не говорил. Ел. Мыл руки. Слушал радио. Ложился.

Утром всё повторялось.

На шестой день после начала войны Эмма спросила:

— Папа, ты устал?

— Нет.

— Ты ничего не говоришь.

— А что говорить?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Он сидел возле окна и разбирал старый карбюратор. Эмма наблюдала за ним. Обычно отец во время работы что-нибудь объяснял. Говорил, что эта деталь изношена. Эта ещё послужит. Эту сделали плохо. Эту можно подогнать. Теперь он молчал.

— В мастерской что-нибудь случилось?

— Нет.

— Точно?

Якоб поднял глаза.

— Эмма.

— Что?

— Не надо всё время спрашивать.

— Я просто...

— Знаю.

Он смягчился. Положил деталь на стол.

— Иди сюда.

Она подошла. Отец вытер пальцы.

— Послушай меня.

Эмма ждала.

— Если в посёлке что-нибудь говорят, не повторяй.

— Что именно?

— Ничего.

— Я не понимаю.

— И не надо понимать. Просто не говори лишнего.

— Я и не говорю.

— Хорошо.

Он снова взял карбюратор. Разговор закончился. Эмма ушла во двор. Но слова остались. Не говори лишнего. Она подумала: а что теперь считается лишним? Через неделю в школе сняли небольшую табличку, которая висела возле старого шкафа в учительской. Эмма узнала об этом от Марии Ивановны. Учительница позвала её помочь разобрать книги. Школьная библиотека была маленькой: два шкафа и несколько полок. Эмма любила здесь сидеть. Пахло пылью, бумагой и старым деревом.

— Эти сюда, — сказала Мария Ивановна. — А эти отдельно.

На столе лежали книги. Русские. Украинские. Несколько немецких. Эмма взяла одну.

— Почему отдельно?

Мария Ивановна не ответила. Она перебирала бумаги.

— Мария Ивановна?

— Потому что сказали.

— Кто?

— Из района.

— Что с ними будет?

— Не знаю.

Эмма посмотрела на стопку. Там были старые учебники. Сборник стихов. Тонкая детская книга.

— Их уберут?

— Наверное.

— Почему?

Учительница остановилась.

— Эмма, ты умная девочка.

— Я не понимаю.

— Иногда это полезно.

— Что полезно?

— Не понимать.

Она взяла у Эммы книгу.

— Положи сюда.

Эмма положила.

— А табличку зачем сняли?

— Какую?

— Здесь была.

Мария Ивановна посмотрела на шкаф. Раньше там действительно была небольшая металлическая пластинка с двумя надписями. На русском. И на немецком.

— Потому что теперь так надо.

— Но вчера было не надо.

— Вчера многое было иначе.

Эмма вспомнила слова отца. Не говори лишнего. Она замолчала. Когда работа закончилась, Мария Ивановна задержала её.

— Как подготовка?

— К чему?

— К училищу.

Эмма удивилась. Она почти забыла.

— Нормально.

— Занимаешься?

— Иногда.

— Иногда мало.

— Я знаю.

Учительница села за стол.

— Я написала в район.

— Зачем?

— Узнать про вступительные.

Эмма оживилась.

— И что?

— Пока всё по плану.

— Правда?

— Пока да.

Впервые за несколько дней Эмма улыбнулась.

— Значит, экзамены будут?

— Должны быть.

Мария Ивановна тоже улыбнулась.

— Война не отменяет грамматику.

Эта фраза Эмме понравилась. Она повторяла её про себя всю дорогу домой. Война не отменяет грамматику. В ней было что-то надёжное. Почти как обещание. Но уже на следующий день домой пришли двое мужчин. Один был из сельсовета. Эмма знала его — Семён Петрович, худой, с редкими волосами и привычкой моргать перед каждым словом. Второго она видела впервые. Он был в форме. Не военной, как у солдат на фотографиях, а другой. Тёмной. Аккуратной. Он не снял фуражку, когда вошёл во двор. Анна как раз чистила картошку. Увидев мужчин, она встала.

— Якоб дома?

— Нет.

— Где?

— В мастерской.

Человек в форме посмотрел на Эмму.

— Дочь?

— Да.

— Сколько лет?

— Семнадцать.

— Ещё дети есть?

Мать вытерла руки о передник.

— Есть.

— Сколько?

— Двое.

— Муж работает где?

— В колхозной мастерской.

Семён Петрович всё это записывал. Эмма стояла возле двери. Она не понимала, зачем он пишет то, что и так знают. В посёлке все знали друг друга.

— Национальность? — спросил человек в форме.

Мать замерла. Всего на секунду. Потом ответила:

— Немцы.

Мужчина кивнул. Семён Петрович записал. Эмме стало холодно, хотя день был жарким.

— Все члены семьи немцы?

— Да.

— Родились здесь?

— Мы с мужем — да.

— Родители?

— Тоже здесь.

— Родственники за границей есть?

Анна посмотрела на него.

— Нет.

— В Германии?

— Нет.

— Переписка была?

— Какая переписка?

— С родственниками.

— Нет у нас там родственников.

Мужчина посмотрел на дом. На окна. На дверь. Потом спросил:

— Радиоприёмник есть?

— Есть.

— Оружие?

— Нет.

— Немецкие книги?

Эмма почувствовала, как сердце ударило сильнее. Мать ответила не сразу.

— Какие книги?

— На немецком языке.

— Старые были.

— Где?

— Не знаю. Детские какие-то.

Эмма смотрела на мать. Анна не повернула головы.

Мужчина спросил:

— Сейчас есть?

— Не знаю.

Эмме показалось, что он посмотрел прямо на неё.

— Девушка?

— Да?

— Ты знаешь?

Голос был спокойный. Не грубый. От этого стало ещё страшнее. Эмма почувствовала, что рот пересох.

— Нет.

Слово вышло тихо.

— Что?

— Не знаю.

Мужчина несколько секунд смотрел на неё. Потом повернулся к Семёну Петровичу.

— Записывай дальше.

Они спросили ещё про хозяйство. Корову. Свиней. Телегу. Велосипед. Количество комнат. Потом ушли. Анна закрыла калитку. Эмма всё ещё стояла возле двери.

— Мам.

— Тихо.

— Но...

— Тихо, Эмма.

Она собрала картошку в миску. Руки у неё дрожали.

— Зачем они спрашивали про книги?

Мать занесла миску в дом. Эмма пошла следом.

— Мам.

Анна резко повернулась.

— Потому что сейчас война.

— И что?

— Ничего.

— Ты сказала, что не знаешь.

— Я и не знаю.

— Но букварь...

— Тихо!

Слово прозвучало так резко, что Эмма отступила. Мать закрыла дверь.

— Никогда больше не говори об этом возле открытого окна.

— Но это же просто книга.

Анна посмотрела на неё.

— Раньше была просто книга.

Эмма не ответила. Мать подошла ближе.

— Где она?

— В шкафу.

— Убери.

— Куда?

— Не знаю.

— А зачем?

— Потому что я сказала.

— Мам, это папин букварь.

— Я знаю.

— Он мне его дал.

— Знаю.

— Тогда почему я должна...

— Потому что я хочу, чтобы ты была умнее своей книги.

Эмма смотрела на неё.

— Ты думаешь, нас могут наказать за букварь?

Анна прикрыла глаза.

— Я не знаю, за что теперь могут наказать.

Эта фраза прозвучала страшнее любого ответа. Вечером Эмма достала Fibel. Долго держала в руках. Книга была маленькая. Тонкая. Выцветшая. Если посмотреть со стороны — ничего особенного. Она открыла первую страницу. Отцовская надпись была на месте.

Für Emma. Die Wörter bleiben, wenn vieles andere vergeht.

Эмма провела пальцем по словам. Потом закрыла книгу. Сначала хотела спрятать её под матрасом. Передумала. Слишком просто. В ящике стола — ещё хуже. В коробке — уже спрашивали про книги. Она вышла во двор. Мать стирала. Отец ещё не вернулся. Пауль гонял палкой старое колесо. Лиза сидела под деревом. Эмма прошла в сарай. Там было темно и пахло сеном, железом и пылью. У дальней стены стоял старый сундук. Когда-то в нём хранили одежду бабушки. Теперь — тряпки, мешки, сломанные инструменты. Эмма подняла крышку. Перебрала вещи. Внизу нашла щель между досками. Книга туда не помещалась. Тогда она заметила деревянный ящик из-под гвоздей. Под ним лежала широкая доска. Эмма приподняла её. За ней был небольшой пустой промежуток между стеной и полом.

Достаточно. Она завернула букварь в кусок ткани. Положила внутрь. Вернула доску. Сверху поставила ящик. Потом долго смотрела. Ничего не было видно. Она почувствовала облегчение. И почти сразу — стыд. За что? Она сама не понимала. За то, что прячет? За то, что испугалась? За то, что соврала человеку в форме? Или за то, что впервые в жизни предмет, подаренный отцом, показался ей опасным?

Якоб вернулся позже обычного. Анна поставила перед ним ужин. Он ел молча. Потом спросил:

— Приходили?

Мать посмотрела на него.

— Кто сказал?

— В мастерской у всех были.

— Двое.

— Спрашивали?

— Всё.

— Про книги?

Анна кивнула. Якоб перестал есть.

— Что ответила?

— Что не знаю.

Он посмотрел на Эмму.

— Где Fibel?

— Спрятала.

— Где?

— В сарае.

— Хорошо.

Анна резко сказала:

— Ничего хорошего.

Отец повернулся к ней.

— Я имею в виду, хорошо, что спрятала.

— Его надо сжечь.

Эмма вздрогнула.

— Нет.

Мать даже не посмотрела на неё.

— Надо.

Якоб положил ложку.

— Не надо.

— Ты слышал, о чём спрашивают.

— Слышал.

— Тогда понимаешь.

— Понимаю.

— И?

— Книгу трогать не будем.

Анна смотрела на мужа.

— Из-за старой книжки?

— Не из-за книжки.

— Тогда из-за чего?

Якоб ответил не сразу.

— Потому что если мы сами начнём жечь всё, что у нас было, им уже ничего делать не придётся.

В комнате стало тихо. Эмма запомнила эту фразу. Тогда она не поняла её до конца. Мать поняла.

— У тебя дети, Якоб.

— Я знаю.

— Тогда думай о них.

— Я о них и думаю.

— Нет. Ты думаешь о гордости.

Отец поднялся. Прошёл к окну. На улице темнело. Он стоял спиной к ним. Потом сказал:

— Пусть лежит.

Анна ничего не ответила. На следующий день Эмма увидела первый список. Он висел возле сельсовета. Не мобилизационный. Другой. Несколько листов. Фамилии. Адреса. Годы рождения. Она подошла ближе. Кляйн. Гофман. Шмидт. Вайс. Фамилия стояла почти посередине. Под ней: Якоб. Анна. Эмма. Пауль. Елизавета. Эмма читала имена несколько раз. Как будто могла найти ошибку. Рядом стояли другие люди. Никто не спрашивал, что это. Все и так понимали. И одновременно никто не понимал.

— Для учёта, — сказал кто-то.

— А раньше нас не учитывали?

— Теперь по-другому.

— Почему?

— Война.

Это слово объясняло всё. И ничего. Эмма смотрела на своё имя. Ещё неделю назад оно было написано в школьном свидетельстве. Тогда рядом стояли оценки. Русский язык. Литература. История. География. Теперь рядом стояли год рождения и национальность. Она вдруг подумала, что человек может быть записан по-разному. Ученица. Дочь. Сестра. Будущая учительница. Немка. И от того, какое слово выберут другие, иногда зависит больше, чем от того, кем ты считаешь себя сама. Мария Ивановна подошла незаметно.

— Эмма. Она обернулась.

Учительница посмотрела на список. Потом на неё.

— Не стой здесь.

— Почему?

— Просто иди домой.

— Что это значит?

— Я не знаю.

— Все говорят, что не знают.

Мария Ивановна устало улыбнулась.

— Потому что никто не знает.

— А училище?

Учительница опустила глаза.

— Пока ничего не изменилось.

— Вы писали?

— Писала.

— Ответа нет?

— Нет.

Эмма посмотрела на список.

— Я всё равно поеду.

— Конечно.

— Если экзамены будут.

— Будут.

Мария Ивановна сказала это быстро. Слишком быстро. Эмма поняла: учительница не уверена. В конце июня пришло первое письмо с фронта. Не Вайсам. Семье Кляйнов. Фридрих писал коротко. Жив. Едут куда-то. Где — писать нельзя. Просил беречь детей. Его жена читала письмо всем соседям. Плакала. Смеялась. Снова плакала.

Вечером Анна сказала:

— Хорошо.

Якоб кивнул.

— Хорошо.

Эмма спросила:

— А если тебя не забрали, это тоже хорошо?

Отец посмотрел на неё.

— Наверное.

— Тогда почему ты не рад?

Он не ответил. На следующий день в мастерской ему сообщили, что мужчин немецкой национальности пока отправлять в действующую армию не будут. Домой он пришёл раньше. Сел возле стола. Долго сидел.

Анна спросила:

— Что?

— Ничего.

— Якоб.

— Нас не берут.

Мать выдохнула.

— Слава Богу.

Отец посмотрел на неё.

— Не спеши.

— Что значит не спеши?

— Ничего.

Эмма увидела, как он снова сделал то движение рукой, которое заметила двадцать второго июня: медленно сжал пальцы и разжал. Тогда она впервые подумала, что отец боится. Не за фронт. Чего-то другого. Июнь заканчивался. Степь высохла. Дороги стали белыми от пыли. Днём воздух дрожал над полями. По вечерам пахло нагретой землёй и полынью. Всё вокруг выглядело почти так же, как раньше. Коров выводили пастись. Женщины пололи огороды. Мужчины работали. Дети бегали босиком. Но теперь люди замечали, кто говорит на каком языке. Кто кому пишет. К кому приходят. Кто слушает радио. Кто что сказал возле магазина.

Однажды в очереди за керосином пожилая женщина сделала замечание двум девочкам, которые разговаривали по-немецки.

— Сейчас не время.

Они замолчали. Эмма слышала. В тот же вечер она поймала себя на том, что обращается к Лизе только по-русски. Не специально. Само получилось.

Лиза спросила:

— Почему ты больше не говоришь со мной как мама?

— Говорю.

— Нет.

— Тебе кажется.

— Не кажется.

Эмма хотела перейти на немецкий. Но в этот момент мимо забора прошёл человек. Она промолчала. Лиза посмотрела на неё. И тоже ничего не сказала. В первую ночь июля Эмма долго не могла заснуть. Из соседней комнаты доносился тихий разговор родителей. Слов она не разбирала. Только голоса.

Мать говорила быстрее. Отец — редко. Потом послышалось:

—...списки.

Эмма приподнялась. Дальше тише. Потом:

—...не фронт.

И ещё:

—...если скажут собираться.

Она замерла. Сердце забилось быстрее. Через несколько минут дверь открылась. Отец вышел во двор. Эмма встала и пошла следом. Он стоял возле колодца. Курил.

— Папа.

Он обернулся.

— Почему не спишь?

— Вы громко говорите.

— Значит, будем тише.

— Куда собираться?

Якоб долго смотрел на неё.

— Ты подслушивала?

— Нет.

— Эмма.

— Я услышала.

Он затушил папиросу.

— Иди спать.

— Папа.

— Что?

— Нас куда-то отправят?

Тишина. Вдалеке лаяли собаки. Отец посмотрел на дом. Потом на неё.

— Не знаю.

Эмма закрыла глаза. Опять. Не знаю.

— А если отправят?

Якоб подошёл ближе.

— Тогда поедем.

— Куда?

— Куда скажут.

— Все?

Он положил руку ей на плечо.

— Все.

— А училище?

Отец не ответил. И именно это было ответом. Эмма почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на него. На неизвестность. На списки. На человека в форме. На войну. На Германию, которую она никогда не видела. На слово «немец», которое теперь будто стало чужим.

— Я всё равно поступлю.

Якоб посмотрел на неё.

— Хорошо.

— Правда.

— Верю.

— Даже если позже.

— Хорошо.

— Я буду учительницей.

Отец кивнул.

— Будешь.

Эмма знала, что он не может этого знать. Но впервые за несколько недель ей стало легче. Она вернулась в дом. Перед тем как лечь, вспомнила о букваре. Он лежал в сарае, за доской. Спрятанный. И Эмма подумала, что если они действительно куда-нибудь поедут, она обязательно возьмёт его с собой. Не потому, что это разумно. Не потому, что книга нужна. Просто некоторые вещи нельзя оставить, даже если тебе говорят, что они ничего не значат. Особенно тогда, когда кто-то другой начинает решать, что именно для тебя должно что-то значить.

Глава четвёртая

На всякий случай

В середине июля мать достала чемодан. Он стоял на шкафу в большой комнате столько лет, что Эмма почти перестала его замечать. Коричневый, с потёртыми углами и двумя металлическими застёжками, одна из которых закрывалась только после сильного удара ладонью. Когда-то с этим чемоданом отец ездил в город на курсы механиков. Потом мать брала его к своей сестре. Последний раз им пользовались, когда Лизу, ещё совсем маленькую, возили к врачу в район. Теперь Анна сняла чемодан со шкафа, вытерла пыль влажной тряпкой и поставила посреди комнаты. Эмма остановилась в дверях.