Камень выбирает мастера

— Неплохо.

Егорка замер. Вот оно. То самое слово. Только радости почему-то оказалось меньше, чем он ожидал.

— А первая работа была бы лучше.

— Была бы.

— Жалко.

— Хорошо.

— Чего хорошего?

— Значит, запомнишь.

Егорка убрал инструмент. Малахитовую пыль он собирал особенно тщательно. Она лежала на столе ярко-зелёным налётом — красивым, почти праздничным. Егорка смотрел на неё и думал, что ещё утром этот камень был целым. Он сам изменил его. Не так, как хотел. И уже ничего нельзя было вернуть. Перед уходом Прохорыч неожиданно положил одну из маленьких заготовок на его верстак.

— Это зачем?

— Твоя.

— Для чего?

— Оставь.

— Просто так?

— Чтобы помнил.

Егорка взял кусочек. На нём как раз проходил конец той самой трещины.

— Вот эту?

— Её.

— Я бы лучше хорошую часть оставил.

— Потому и даю эту.

Егорка покачал головой.

— Иногда вы специально делаете всё неприятно.

— Иногда.

Прохорыч уже надевал тулуп. Егорка положил камень в маленький ящик своего верстака — рядом с карандашами — и закрыл. В тот вечер он несколько раз вспоминал сухой короткий звук. Щёлк. Совсем тихий. Но теперь ему казалось, что он услышал его гораздо громче, чем тогда. На следующий день Егорка пришёл первым. Растопил печь, протёр верстак, достал из ящика треснувший кусок малахита. Посмотрел и убрал обратно.

Прохорыч вошёл через несколько минут.

— Рано.

— Не спалось.

— Почему?

Егорка пожал плечами.

— Думаю.

Прохорыч повесил тулуп.

— Вредное занятие.

Егорка усмехнулся. Потом спросил:

— Прохорыч.

— Чего?

— Вы много камней испортили?

Старик замер. Совсем ненадолго.

— Достаточно.

— А самый дорогой?

Прохорыч посмотрел на верхнюю полку. Туда, где лежал тёмный камень. Всего на мгновение. Но Егорка заметил.

— Один был дороже всех, — сказал старик.

— И вы его испортили?

Прохорыч ничего не ответил. Подошёл к своему столу.

— Работай.

Егорка хотел спросить ещё, но промолчал. Теперь тёмный камень казался ему ещё загадочнее. И впервые он подумал, что, может быть, Прохорыч хранит его вовсе не потому, что не знает, как обработать. А потому, что однажды уже попробовал.

Чужая рука

Никиту привёл в мастерскую его отец в один из тех мартовских дней, когда зима ещё не ушла, но уже устала держаться. По краям дороги лежал серый снег, с крыш капало, а ветер пах сырой древесиной и железом от кузницы. Егорка как раз заканчивал маленькую овальную вставку из серого змеевика. Работа была простая, но требовала терпения: один край всё никак не хотел получаться ровным, и Егорка уже третий раз менял положение заготовки под светом.

Дверь распахнулась, впустив холодный воздух и запах талого снега. В мастерскую вошёл высокий мужчина в меховой шапке, с густыми усами и обветренным лицом. За ним стоял парень примерно Егоркиного возраста — может, на год старше. Худой, светловолосый, в тёмной короткой куртке, с длинными пальцами и каким-то слишком спокойным взглядом. Прохорыч отложил инструмент.

— Афанасий?

— Он самый.

Мужчины пожали друг другу руки. Егорка посмотрел на пришедшего подростка. Тот тоже посмотрел на него — не вызывающе, не насмешливо, просто внимательно. От этого почему-то стало неприятнее.

— Сын мой, — сказал Афанасий. — Никита.

— Знаю. Видел маленьким.

— Маленьким-то все хороши. А теперь вот вытянулся. Работать надо.

Никита едва заметно улыбнулся.

— У отца учишься? — спросил Прохорыч.

— Учусь.

— Чему научился?

— Немногому.

Егорка снова посмотрел на него. Ответ ему не понравился. Слишком правильный. Человек, который действительно умеет мало, обычно старается доказать обратное. А этот сказал спокойно, будто ему всё равно, что о нём подумают. Афанасий снял шапку.

— Дело у меня к тебе, Прохор Савельич. Надо мне в Верхний завод недели на две, может, на три. Заказ большой подвернулся. Парня с собой не потащу — мешаться будет. Ты бы его у себя подержал.

Егорка замер. Прохорыч прищурился.

— Подержал — это как?

— Пусть поработает. Тебе помощь, ему польза. Я ему что мог показал, а дальше пусть чужую руку посмотрит.

Егорка невольно нахмурился. Прохорыч заметил, но ничего не сказал.

— А ты чего хочешь? — спросил он Никиту.

— Работать.

— У отца плохо?

— Хорошо.

— Тогда чего сюда?

Никита чуть подумал.

— У каждого мастера рука своя.

Прохорыч кивнул.

— Это верно.

Егорке снова стало неприятно. Слова звучали умно. Слишком умно. Через несколько минут Афанасий ушёл. Никита остался. В мастерской стало теснее, хотя места хватало. Прохорыч показал ему небольшой стол у стены, где обычно разбирал заготовки.

— Пока здесь.

— Хорошо.

— Инструмент свой?

Никита открыл кожаный свёрток. Егорка сразу посмотрел. Инструменты были хорошие — не новые, но ухоженные. Рукоятки гладкие, резцы заточены аккуратно, каждый лежал на своём месте. Никита развернул свёрток неторопливо, без всякого желания похвастаться. И это опять раздражало.

— Что умеешь? — спросил Прохорыч.

— Простые вставки. Шлифовку. Немного мелкой резьбы.

— Камень читаешь?

Никита пожал плечами.

— Иногда.

Прохорыч усмехнулся.

— Значит, не читаешь.

Егорка едва не улыбнулся. Вот теперь всё стало понятнее. Однако уже через час ему было не до улыбок. Прохорыч дал Никите почти такую же работу, какую Егорка выполнял утром: маленькую пластину змеевика для металлической оправы. Егорка краем глаза наблюдал. Никита сначала долго ничего не делал. Повернул камень. Посмотрел на свет. Провёл пальцем по краю. Потом взял инструмент. И начал работать.

Без лишних движений. Егорка сперва решил, что тот просто осторожничает. Но минут через двадцать понял: Никита работает быстрее него. Не потому, что спешит. Наоборот. Он почти не останавливался. Каждое движение было коротким и точным. Там, где Егорка несколько раз примерял заготовку, Никита проверял один раз. Там, где Егорка менял резец, Никита продолжал тем же. Прохорыч подошёл. Посмотрел.

— Кто учил держать так?

— Отец.

— Правильно учил.

И отошёл. Егорка слишком сильно нажал на свою заготовку. Инструмент скользнул.

— Осторожнее, — сказал Прохорыч.

— Я осторожно.

— Вижу.

Егорка стиснул зубы. Никита ничего не сказал. Вот если бы усмехнулся — было бы проще. Если бы посмотрел победно. Если бы хотя бы показал, что слышал. Но он продолжал работать.

К полудню его вставка была готова. Прохорыч взял её. Провёл пальцем по краю. Положил на стол.

— Чисто.

Одно слово. Егорка невольно вспомнил, сколько ему самому пришлось ждать первого прохорычевского «неплохо». А этому — сразу «чисто».

— Быстро сделал, — сказал Прохорыч.

Никита пожал плечами.

— Привык.

Егорка не удержался:

— Быстро — не значит хорошо.

Никита поднял глаза.

— Не значит.

— Можно быстро испортить.

— Можно.

— И что тогда?

— Переделывать.

Егорка почувствовал, что злится ещё сильнее.

— А если не переделывается?

Никита чуть улыбнулся.

— Тогда плохо.

— Чего ты к нему привязался? — спросил Прохорыч.

— Я не привязался.

— Вижу.

После обеда Прохорыч дал им две почти одинаковые заготовки из яшмы.

— Сделаете простые пластинки. Размер один. Форма одна. Рисунок не трогайте.

Егорка сразу подумал, что теперь всё будет честно. Одинаковый камень. Одинаковая работа. Одинаковое время. Он положил заготовку на свой верстак. Рядом Никита спокойно устроился у стола. Егорка начал первым. Работал собранно — так собранно, что через несколько минут перестал замечать всё вокруг. Только края. Линии. Инструмент. И тихий скрежет Никитиной работы неподалёку. Иногда Егорка слышал, как тот меняет положение камня, как откладывает один резец и берёт другой. И каждый раз ему казалось, что Никита уже впереди. Он начал работать быстрее. Совсем чуть-чуть. Потом ещё.

В какой-то момент Прохорыч сказал:

— Егор.

— Что?

— Ничего.

— Тогда зачем позвали?

— Чтобы ты услышал.

— Что?

— Себя.

Егорка не понял, но замедлился. Ненадолго. Через полчаса Никита отложил инструмент.

— Готово.

Егорка даже не поднял головы. Его пластина тоже была почти закончена. Он хотел успеть раньше, чем Прохорыч проверит чужую работу. Ещё немного. Ещё край. Ещё движение.

— Готово, — сказал и он.

Прохорыч взял обе пластины. Положил рядом. Долго смотрел. Егорка стоял, скрестив руки на груди. Никита — спокойно.

— Ну? — не выдержал Егорка.

Прохорыч поднял на него глаза.

— Что «ну»?

— Какая лучше?

Старик поднял брови.

— А зачем тебе?

— Просто.

— Не просто.

— Мы одинаковое делали.

— Делали.

— Значит, можно сравнить.

Прохорыч положил обе пластины обратно.

— Можно.

— И?

— Никитина чище.

Егорка почувствовал, будто его толкнули.

— Где?

— По краю.

— У меня тоже ровно.

— Ровно.

— Тогда почему чище?

Прохорыч поднёс пластину к свету.

— Здесь переход мягче. Здесь след инструмента меньше. Здесь угол не завален.

Егорка смотрел. Всё это было. Но совсем немного. Так немного, что человек со стороны, наверное, не заметил бы. Егорка заметил. И от этого стало ещё хуже.

— Зато я быстрее закончил.

Никита посмотрел на него. Прохорыч усмехнулся.

— На полминуты.

— Всё равно.

— Заказчик будет благодарен.

Егорка понял, что старик смеётся.

— Я вообще-то старался.

Прохорыч перестал улыбаться.

— Вот это и плохо.

— Почему?

— Потому что старался не камень сделать, а Никиту обогнать.

Егорка вспыхнул.

— Неправда.

— Правда.

— Откуда вы знаете?

— По работе.

Прохорыч постучал пальцем по яшме.

— Работа всегда выдаёт, о чём человек думал.

Егорка посмотрел на Никиту.

— А он, значит, ни о чём не думал?

— Почему? — ответил Никита. — Думал.

— О чём?

— Чтобы край не завалить.

Егорка фыркнул и взял свою пластину. В тот день они почти не разговаривали. На следующий — тоже. Егорка решил, что Никита ему не нравится. Причин для этого было достаточно: тот работал быстро, редко ошибался, не хвастался, не спорил с Прохорычем, не задавал лишних вопросов и — что самое неприятное — иногда задавал правильные. Однажды Прохорыч показал, как вести резец по мягкой жилке. Никита попробовал один раз. Второй. На третий получилось. Егорка наблюдал и всё больше убеждался: у того действительно хорошая рука.

Именно это бесило сильнее всего. Если бы Никита был просто сыном хорошего мастера, если бы у него были дорогие инструменты, если бы отец заранее научил каким-то секретам — тогда можно было бы объяснить. Но дело было не в этом. Он чувствовал камень. Не так глубоко, как Прохорыч. Но чувствовал. На четвёртый день Егорка не выдержал. Прохорыч ушёл к заказчику, оставив их вдвоём. Никита шлифовал небольшую вставку. Егорка работал рядом, долго молчал, потом спросил:

— Тебя отец давно учит?

— С детства.

— С какого возраста?

— Не помню.

— Лет с десяти?

— Раньше.

Егорка усмехнулся.

— Тогда понятно.

Никита поднял глаза.

— Что?

— Почему ты быстро работаешь.

— Почему?

— Потому что раньше начал.

Никита подумал.

— Может быть.

Ответ опять не понравился.

— А отец у тебя хороший мастер?

— Хороший.

— Лучше Прохорыча?

Никита посмотрел на него.

— Не знаю.

— Как это не знаешь?

— Они разные.

— Всё равно кто-то лучше.

— Зачем?

Егорка нахмурился.

— Что зачем?

— Зачем обязательно кто-то лучше?

— Ну… потому что так бывает.

— Бывает.

Никита вернулся к работе. Егорка помолчал.

— А я как работаю?

Теперь Никита улыбнулся.

— Ты правда хочешь, чтобы я сказал?

— Говори.

— Хорошо работаешь.

— Всё?

— А чего ещё?

— Что плохо?

— Иногда торопишься.

— Прохорыч то же самое говорит.

— Значит, наверное, так и есть.

Егорка почувствовал укол.

— А ты, значит, никогда не торопишься?

— Тороплюсь.

— Не видно.

Никита посмотрел на свои руки.

— Отец однажды заставил меня месяц переделывать одинаковые вставки.

— Зачем?

— Я испортил заказ.

Егорка удивился.

— Как?

— Хотел показать, что быстрее него могу. Сделал быстро. Шесть пластин. Отец посмотрел — четыре выбросил.

— И что сказал?

— Ничего.

— Совсем?

— На следующий день положил ещё шесть.

Егорка невольно улыбнулся.

— Жестоко.

— Я тоже так думал. Через месяц перестал думать, кто быстрее.

Эта фраза задела. Потому что Егорка понял: последние четыре дня только об этом и думает. Кто быстрее. Кто чище. Кого Прохорыч похвалил. Кому дал более сложную работу. К чьему столу подошёл первым. К вечеру Прохорыч вернулся с небольшим свёртком.

— Есть работа.

Он развернул ткань. Внутри лежала треснувшая каменная пластина от старой шкатулки. Рисунок был сложный: красновато-коричневая яшма с тёмной полосой по краю.

— Нужно заменить одну сторону. Похожего камня нет. Придётся подбирать.

Он достал несколько заготовок.

— Егор, Никита. Ищите.

Вот это Егорка любил. Не резать, не шлифовать — именно искать. Прохорыч часто говорил, что хороший мастер сначала час смотрит, а потом десять минут работает. Егорка перебирал куски яшмы. Первый слишком красный. Второй светлый. Третий почти подходил, но рисунок шёл в другую сторону. Никита работал рядом. Через несколько минут он выбрал два камня. Егорка — один. Прохорыч посмотрел. Первый Никитин отложил сразу. Второй повернул.

— Можно.

Потом взял Егоркин. Замер. Намочил поверхность. Рядом положил старую пластину. Рисунок почти совпадал. Не цвет целиком, не форма полос — движение камня. Тёмная линия будто продолжалась.

— Вот этот, — сказал Прохорыч.

Егорка посмотрел на Никиту. Тот кивнул.

— Да.

Всего одно слово. Но впервые оно не раздражало.

— Почему выбрал? — спросил Прохорыч.

Егорка пожал плечами.

— Не знаю.

— Плохо.

— Просто увидел.

Прохорыч посмотрел внимательно.

— Вот это уже лучше.

Никита взял камень.

— Я такой сначала отложил.

Егорка удивился.

— Почему?

— Цвет показался другим.

— А потом?

— Потом понял, что зря.

Он вернул камень.

— Ты рисунок увидел.

Егорка почувствовал странную вещь. Ему было приятно. Но не потому, что оказался лучше. Точнее — не только поэтому. Впервые Никита сказал это без снисходительности, как один работник другому. На следующий день Прохорыч поручил Егорке вырезать замену для шкатулки. Никита работал рядом. Егорка несколько раз замечал, что тот смотрит.

Наконец не выдержал:

— Чего?

— Ничего.

— Смотришь.

— Смотрю.

— Зачем?

Никита показал на линию.

— Я бы так не повёл.

Егорка сразу напрягся.

— А как?

Никита подошёл, не взял инструмент — только показал пальцем.

— Если отсюда, тёмная полоса выйдет чуть выше.

Егорка посмотрел. Потом приложил старую пластину. Никита был прав. Если сделать так, линия действительно совпадёт точнее. Егорке очень хотелось сказать: «Я и сам видел». Но он не видел.

— Хорошо, — сказал он.

Никита вернулся к столу.

Через несколько минут Егорка спросил:

— А у тебя этот край почему такой?

Теперь подошёл уже он. Никита показал заготовку.

— Хочу оставить чуть толще.

— Зачем?

— После шлифовки уйдёт.

— Много оставил.

— Думаешь?

— Думаю.

Никита посмотрел.

— Наверное.

Снял ещё немного. Прохорыч всё это время работал у окна. Казалось, не обращал внимания. Но ближе к вечеру сказал:

— Вот теперь нормально.

Оба обернулись.

— Что нормально? — спросил Егорка.

— Работаете.

— Мы и раньше работали.

— Раньше вы мерились.

— Чем? — усмехнулся Никита.

Прохорыч поднял брови.

— Резцами, конечно.

Никита рассмеялся. Егорка тоже. Напряжение, державшееся несколько дней, вдруг исчезло — словно его и не было. Через неделю Афанасий вернулся. Он вошёл шумно, довольный, с мороза, принёс Прохорычу небольшой пакет табаку и долго рассказывал о работе на Верхнем заводе. Никита собирал инструмент. Егорка смотрел и неожиданно понимал, что не хочет, чтобы тот уходил.

— Ну что? — спросил Афанасий. — Не замучил тебя мой?

Прохорыч посмотрел на Никиту.

— Работает.

— Это хорошо.

— Рука чистая.

Афанасий довольно кивнул.

— Я ему говорю.

Прохорыч продолжил:

— Только голову к руке ещё надо приделать.

Никита усмехнулся.

— Про это отец тоже говорит.

Потом Афанасий посмотрел на Егорку.

— А этот твой?

Прохорыч не ответил сразу. Егорка замер. Старик повернулся к нему.

— Этот сам по себе.

И почему-то эти слова оказались важнее любой похвалы. Никита свернул инструменты. Перед уходом подошёл к Егоркиному верстаку.

— Ну, бывай.

— Бывай.

Помолчали.

— Если отец отпустит, ещё приду.

— Приходи.

— Только ты к тому времени не стань совсем мастером.

Егорка улыбнулся.

— А то что?

— С разговорами замучаешь.

— Это Прохорыч тебя разговорами мучает.

Из другого конца мастерской донеслось:

— Я всё слышу.

Оба рассмеялись. Когда дверь за Никитой закрылась, мастерская вдруг показалась слишком тихой. Егорка вернулся к работе. На столе лежала новая заготовка. Он взял резец, сделал несколько движений, потом остановился.

— Прохорыч.

— Чего?

— А правда, что у каждого мастера своя рука?

— Правда.

— А какая у меня?

Старик не ответил сразу. Подошёл. Посмотрел на работу. Потом на Егорку.

— Пока чужая.

Егорка нахмурился.

— Как это?

— То моя. То Никитина. То ещё чья-нибудь, которую увидишь и захочешь повторить.

— А своя когда будет?

Прохорыч пожал плечами.

— Когда перестанешь её искать.

Егорка покрутил резец в пальцах.

— Опять непонятно.

— И хорошо.

— Почему?

— Понятное быстро забывается.

Прохорыч вернулся к своему столу. Егорка продолжил работу. Через некоторое время поймал себя на том, что держит инструмент почти так же, как Никита. Поправил руку. Потом усмехнулся. Снова взял резец — на этот раз уже не думая, чья это рука. И работа пошла легче. Поздно вечером, когда они убирали мастерскую, Егорка случайно поднял глаза на верхнюю полку. Тёмный камень лежал там же, неподвижный.

Прохорыч заметил его взгляд.

— Опять?

— Просто смотрю.

— Смотри.

Егорка удивился. Раньше старик сразу обрывал любой разговор о камне.

— А можно спросить?

— Спросить можно всё.

— Вы когда его резали… вам кто-нибудь показывал, как надо?

Прохорыч медленно отложил тряпку.

— Нет.

— Совсем один?

— Почти.

— И ошиблись?

Старик долго смотрел на полку.

— Не потому ошибся, что один был.

— А почему?

Прохорыч погасил одну лампу. В мастерской стало темнее.

— Потому что очень хотел сделать лучше всех.

Егорка замер. Прохорыч открыл дверь. С улицы ворвался холодный воздух.

— Идём. Поздно.

Они вышли. Но всю дорогу домой Егорка думал не о Никите. И даже не о своей работе. Он думал о молодом Прохорыче, которого никогда не видел. О человеке, который когда-то тоже, наверное, смотрел на чужие руки, сравнивал, спешил, хотел быть первым. И о тёмном камне, который до сих пор лежал на верхней полке как напоминание о том, что иногда желание стать лучше других мешает человеку стать лучше самого себя.

Жилка

Камень был некрасивый. Так решил Егорка сразу. Сероватый, неровный, с бурым пятном по одному краю. Никакой тебе глубокой зелени малахита, никакой тёплой красноты яшмы, никаких блестящих вкраплений. Утренний свет делал его ещё беднее: поверхность казалась сухой, почти пыльной. Прохорыч положил его на верстак и сказал:

— На сегодня.

Егорка повертел кусок в руках.

— И что из него делать?

— Посмотри.

— Я смотрю.

— Плохо.

Егорка вздохнул. После истории с Никитой он старался не спорить по пустякам, но иногда Прохорыч будто сам просил.

— Тут ничего нет.

— Тогда выброси.

Егорка поднял глаза.

— Серьёзно?

— Конечно.

— Хороший камень?

— Ты же сказал — ничего нет.

Егорка посмотрел на кусок ещё раз.

— Ну… может, что-то и есть.

Прохорыч усмехнулся.

— Вот теперь начинай.

Он ушёл к своему столу. Егорка положил камень перед собой и стал поворачивать. Сбоку проходила тонкая светлая линия — совсем неинтересная, кривая, местами почти исчезающая. Он намочил поверхность. Линия стала заметнее. Пошла от одного края к другому, потом раздвоилось и снова сошлась. Егорка нахмурился. Что-то в ней было. Но что — непонятно. Он долго смотрел, потом взял карандаш и провёл рядом несколько пробных линий. Не то. Стер. Повернул камень. Теперь светлая жилка пошла снизу вверх. Так было лучше. Будто стебель. Или веточка.

Он снова намочил поверхность. В одном месте от основной линии отходил маленький изгиб. Егорка прищурился. Лист. Совсем маленький. Почти незаметный. Он почувствовал знакомое волнение. Не такое, как раньше, когда хотелось поскорее начать работу. Теперь наоборот — хотелось не трогать. Только смотреть. За окном капало с крыши. Солнце то появлялось, то уходило за молочные облака, и вместе с ним менялся цвет камня. Серый становился теплым, потом снова холодным. Прохорыч заметил, что Егорка замер.

— Что?

— Ничего.

— Тогда чего стоишь?

— Думаю.

— Полезное занятие.

Егорка не ответил. Ему вдруг стало ясно: если снять слишком много, рисунок исчезнет. Если мало — останется грубым. Нужно было не придумать форму, а найти её внутри. Он взял тонкий резец и сделал первое движение. Потом второе. Работал медленно. Прохорыч больше не подходил. Время шло. За окном менялся свет. Сначала мастерская была серой и холодной, потом солнце пробилось сквозь облака и на несколько минут легло на стол золотистым пятном.