Пока бьётся сердце некроманта
Он разделил это со мной. Весь мой груз — пополам.
— Держись... — выдохнул он хрипло, не размыкая рук. Его лоб покрылся бисеринками пота. — Не сбивай дыхание, Элара. Ритм... держи ритм...
Я заставила себя сделать выдох. Раз. Два. Три.
Пульс под ребрами, наткнувшись на его тяжелую, несокрушимую опору, вдруг перестал метаться. Он замедлился, подстраиваясь под глубокий, размеренный шаг некроманта. А его пепельный холод смягчился, согретый живым теплом моей крови. Боль не исчезла, но она перестала быть смертельной. Мы несли ее вдвоем.
Я открыла глаза.
Каэлан сидел напротив, тяжело дыша. В его расширенных зрачках горело ошеломление — глубокое, чистое, почти испуганное. Он смотрел на наши сомкнутые руки, между которыми мерцала тонкая, устойчивая серо-серебряная вязь. Никаких железных кандалов. Никакого поводка. Канал держался только на взаимном согласии.
— Теперь... взгляни на карту, — произнес он, и голос его дрожал от предельного напряжения.
Я опустила взгляд на пергамент.
Мир вокруг стола преобразился. Сквозь открытый канал я увидела карту не глазами — нутром. Тушевые линии на пергаменте ожили. Чертеж больше не был плоским куском кожи: он пульсировал, передавая реальное состояние долины.
Я отчетливо различила решетку Завесы.
Она тянулась над Эйдалем полупрозрачным куполом, сотканным из тысяч перекрещенных силовых нитей. Но в трех местах ткань была разорвана в клочья.
Первая брешь — узкая, рваная, на восточном перевале Святого Юстина. Вторая — прямо над верхними мельницами. Но страшнее всего была третья.
Глубоко в основании Зубчатого хребта, под старыми монастырскими криптами, зияла черная, маслянистая язва. От нее во все стороны расползались серые ледяные жилы, вымораживая землю на версту вокруг. Корни гор гнили.
— Вот она, — прошептала я, чувствуя, как мороз этой язвы отдается холодом в кончиках моих пальцев. — Первая точка прорыва. Там, где лежат старые захоронения.
— Нижние крипты под корнями башни, — подтвердил Каэлан, не отрывая взгляда от черной воронки. — Там находится основание первой замковой печати. Чтобы добраться до Сердца и удержать купол, нам придется спуститься туда и найти Камертон. Без него ядро не настроить.
Я видела эту точку ясно, словно стояла на краю обледенелого провала. Связь работала безупречно: его некротическое зрение давало глубину и масштаб, мой Резонанс высвечивал слабые места и живые сплетения.
Но напряжение нарастало. Мои виски начали пульсировать тупой болью, в ушах нарастал тонкий звон. Пора было остановиться.
— Хватит, — негромко сказала я.
Каэлан замер, глядя на меня. В его глазах промелькнуло мгновенное желание удержать канал еще на пару секунд, досмотреть, зафиксировать контур до конца — старый инстинкт контроля требовал завершенности.
— Закрывай, — повторила я твердо, глядя ему прямо в переносицу. — Я устала.
Он не стал спорить. Не попытался удержать нить силой.
Медленно, повинуясь моему слову, он разомкнул пальцы и отнял ладони от моих рук.
Серо-серебряная вязь между нами истончилась, тихо звякнула на прощание и растаяла в воздухе без следа. Канал захлопнулся.
Тяжелая волна чужого холода мгновенно отхлынула, оставив меня наедине с моим собственным усталым телом. Я тяжело оперлась спиной о спинку кресла, чувствуя, как по шее стекает капля холодного пота. Руки дрожали, но голова была ясной. В груди снова бился мой собственный, не идеальный, но живой пульс. Никакого поводка. Никакого чужого присутствия под кожей.
Каэлан сидел напротив, глядя на свои раскрытые ладони. Пепельный рисунок на его коже медленно бледнел, возвращаясь к обычному серому оттенку. Он выглядел опустошенным — и одновременно странно преображенным. Словно человек, триста лет таскавший на себе тяжелый железный панцирь, на короткие пять минут снял его и впервые вдохнул полной грудью.
— Это работает, — произнес он очень тихо, не поднимая глаз. — Без фиксации. Без цепей.
— Я же говорила, — я позволила себе слабую, усталую усмешку. — Деревенские лекарки кое-что понимают в живой плоти.
Он поднял голову и посмотрел на меня. В этом взгляде больше не было снисходительности древнего мага к случайной крестьянке. Там было нечто иное — глубокое, опасное уважение мужчины к женщине, сумевшей заставить его отступить от вековых правил и доказавшей свою правоту. И под этим уважением тонкой, едва тлеющей искрой мерцало то самое притяжение, о котором мы оба молчали с момента нашей первой встречи у ворот.
— Завтра на рассвете, Элара, — сказал он, поднимаясь на ноги и убирая карту в тубус. — Мы спустимся в крипты под корнями башни. Нам нужен Камертон. И молись своим богам, чтобы спящие там тени оказались такими же сговорчивыми, как ты.
— Тени слушают тех, кто умеет слушать их, хранитель, — ответила я, вставая следом.
Каэлан ничего не ответил, но у самого выхода обернулся и коротко кивнул мне — на равных.
Дверь закрылась. Я осталась одна в тихой библиотеке, глядя на свои обожженные пальцы. Мы сделали первый шаг. Связь была создана, но свобода осталась при мне.
Однако глубоко внизу, под каменными плитами пола, холодная язва в корнях башни уже ждала нашего спуска. И времени у нас оставалось ровно девятнадцать дней.
Глава 7
Элара
Я затянула ремешки на заплечной сумке, проверяя содержимое: три пустых холщовых мешочка, костяной нож, моток бечевки, фляга с чистой водой и глиняная баночка с гусиным жиром, настоянным на почках тополя. Ожог на правой ладони подсох, затянувшись шершавой коркой, но пальцы все еще слушались неохотно, отзываясь тупой ноющей болью при каждом резком сгибе. Сердце после вчерашнего сопряжения вело себя смирно, но я знала эту обманчивую тишину: внутри все еще тлела пустота, оставленная чужим вековым холодом.
За узким окном рассвет шестого дня так и не принес солнца. Небо над ущельем затянуло мутной, белесой пеленой, сквозь которую едва угадывался бледный диск замерзшего светила.
В коридоре послышался сухой стук дерева по камню.
Тавиан ждал у арочного входа. В одной руке конструкт держал тяжелый кованый фонарь из темного железа, внутри которого ровно мерцал желтый кристалл, в другой — связку массивных бронзовых ключей на толстом кольце. Янтарные огоньки в его глазницах горели приглушенно.
— Хозяин спустился на нулевой ярус, — прошелестел он. — Температура в нижних горизонтах ниже точки замерзания ручья на шесть делений. Рекомендовано надеть шерстяные обмотки.
— Уже надела, — я тронула край теплого суконного плаща, подбитого заячьим мехом, который конструкт принес мне накануне. — Веди.
Мы миновали арсенал, библиотеку и свернули в неприметный боковой рукав, куда не доходил свет стенных ламп. Здесь начинался настоящий спуск.
Ступени были вырублены прямо в теле базальтовой скалы — узкие, скользкие от намерзшей водяной пыли, уходящие по крутой спирали в непроглядную тьму. С каждым десятком шагов воздух становился все тяжелее. Исчез даже слабый запах печного дыма, уступив место сырой горечи залежалой извести, мерзлой глины и застоявшейся вековой тишины.
Каэлан ждал на широкой площадке у железной решетчатой двери.
Он стоял неподвижно, привалившись плечом к шершавой каменной стене, и в тусклом свете фонаря казался частью этой подземной толщи. На нем была плотная куртка из дубленой кожи без металлических блях и высокие сапоги. Волосы на висках казались белее обычного, а тени под глазами залегли так глубоко, словно он не смыкал век всю ночь.
Услышав мои шаги, он поднял голову. Его темный взгляд скользнул по моему лицу, оценивая дыхание и бледность кожи.
— Передумать не поздно, — произнес он негромко. Голос в тесном каменном мешке прозвучал гулко, отдаваясь от сводов сухим шелестом. — Ниже лежат старые захоронения монастырского братства, основавшего обитель еще до возведения Шпиля. Когда двадцать семь лет назад контур треснул, холод проник в самые глубокие крипты. Тени там не спят. Они слепы, замерзли и не помнят собственных имен.
— Если мы не найдем Камертон, Сердце Шпиля не примет настройку, — ответила я, останавливаясь в двух шагах от него. — Ты сам сказал это вчера. До Ночи без Луны осталось восемнадцать дней. У нас нет времени на сомнения.
Каэлан едва заметно усмехнулся одними уголками губ:
— Травницы из Эйдаля удивительно несгибаемы, когда дело касается чужой беды.
— Мы просто привыкли считать дни до первой метели, хранитель. Открывай.
Он снял с пояса длинный железный штырь, вставил его в скрытое гнездо над замком и провернул с глухим, скрежещущим усилием. Тяжелая решетка дрогнула и медленно поползла в сторону, открывая зев черного коридора.
Из проема пахнуло таким свирепым, мертвящим сквозняком, что ледяной воздух обжег горло и легкие. Это был не просто горный мороз: воздух словно сгустился, превратившись в холодный кисель, пропитанный застарелым, въевшимся в гранит ужасом. Медальон матери под платьем мгновенно заледенел, кольнув кожу между ключицами.
Тавиан шагнул первым, поднимая фонарь. Каэлан пропустил меня вперед, держась в полушаге за моим правым плечом — достаточно близко, чтобы перехватить в случае падения, но не нарушая выставленной границы.
Крипты напоминали гигантский каменный лабиринт. Низкие полукруглые своды подпирались грубыми, необтесанными столбами. Вдоль стен тянулись глубокие погребальные ниши, заложенные потемневшими от сырости известняковыми плитами. На многих плитах виднелись сколы и трещины, сквозь которые пробивался белесый, матовый иней.
Здесь Серый холод чувствовал себя хозяином. Он висел под потолком тонкими сизыми космами, оседал на плечах колючей крупой.
Впереди, на перекрестке трех галерей, свод частично обрушился. Груда битого щебня перегораживала проход, а над ней мерцало странное, зыбкое марево.
Воздух задрожал.
Из трещин в обвалившейся кладке начали сочиться тени. Сначала две, затем четыре, шесть — полупрозрачные, волокнистые сгустки серого тумана, не имеющие четких очертаний. Они кружили над грудой камней, слепо тыкаясь в стены, издавая тонкий, зудящий звук, от которого мгновенно заныли зубы. Это было похоже на плач брошенных в лесу щенков — слабый, жалобный, но полный затаенной, слепой опасности.
Почувствовав тепло живых тел, эхо всколыхнулись. Серая масса натянулась, устремляясь к нам.
Каэлан мгновенно шагнул вперед, заслоняя меня собой. Его пальцы метнулись вперед, пепельные прожилки на кистях под кожаной перчаткой вспыхнули резким, ядовито-черным светом.
— Назад! — бросил он жестко, и в его голосе загрохотала древняя, привычная команда власти. — Я свяжу их некротическим жгутом и прижму к основанию. Это удержит проход на полчаса.
— Стой! — я перехватила его за локоть.
Ткань его куртки под моими пальцами была ледяной, но под ней чувствовалось бешеное напряжение мышц.
— Не смей, Каэлан. Если ты свяжешь их силой, они начнут рваться. Свод над нами и так держится на честном слове. Ты обрушишь потолок!
— Они заблокировали проход к малой ризнице, где хранится ковчег первой печати, — процедил он сквозь зубы, не опуская руки. — Элара, это не один охотник из арсенала. Их здесь больше десятка. Слабые, но слипшиеся в один клубок. Твое пламя не справится со всеми сразу, у тебя сердце разорвется от отдачи!
— А ты не дашь ему разорваться, — я посмотрела ему прямо в лицо. — Мы заключили договор. Открой канал.
Он замер, глядя на меня с яростным сопротивлением. Привычка решать в одиночку, давить препятствие железной волей боролась в нем с данным словом. Но тени уже приближались: ледяной сквозняк взметнул полы моего плаща, в воздухе отчетливо запахло землей и тленом.
— Хорошо, — выдохнул он тяжело. — Но если я почувствую, что узел утягивает тебя — я оборву его сам.
Каэлан стянул перчатку с левой руки и протянул мне открытую ладонь.
Я вложила свои пальцы в его руку. Кожа к коже.
Вдоль предплечья мгновенно пронеслась знакомая горячая волна, выстраивая двусторонний ток. Никакого давления на мысли, никакой мути — лишь чистая, упругая опора его некротического резерва, готовая принять на себя тяжесть отдачи. Мой пульс споткнулся, привычно пропустил удар, но, наткнувшись на его мерное, тяжелое биение, тут же выровнялся.
Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие стылым воздухом подземелья, и шагнула навстречу теням.
Я не стала призывать пламя.
Вместо огня я задействовала голос.
Это не были слова заклинания или молитва Ордена. В полумраке древней крипты я запела ту самую простую, глухую песню, которую слышала на похоронах матери — мерный, ритмичный напев старой Агны, отбиваемый некогда железными колокольцами. Низкая, вибрирующая нота родилась где-то под ребрами, поднялась по гортани и вырвалась наружу, ударив в сырые своды.
«Имя земли... Имя камня... Имя покоя...»
Звук был материален. Через соединенный с Каэланом канал мой Резонанс обрел чудовищную плотность. Звуковая волна не атаковала тени — она нащупывала их внутренний разлад. Каждое эхо было осколком замерзшей души, потерявшей точку опоры. Они кружили над камнями, потому что не могли найти выход из ледяного тупика.
Я повысила голос на полутон, направляя вибрацию прямо в центр серого клубка.
Тени дрогнули. Их слепое, хаотичное движение замедлилось. Волокна тумана начали расплетаться, подчиняясь ровному, неоспоримому ритму живого голоса. Они не боялись меня — они вслушивались.
«Я не держу вас, — отдавалось в моей песне без единого слова. — Путь чист. Спите».
Они ответили.
Не словами — согласным, тихим вздохом, пронесшимся по галерее, словно шелест сухой листвы. Тени добровольно подались в стороны, освобождая заваленный камнями проход. Они не растаяли до конца, оставшись мерцать вдоль стен бледными, успокоенными светляками, но в их присутствии больше не было злобы и холода. Они стали свидетелями, расступившимися перед живыми.
Но цена за такое насилие над звуком настигла меня в ту же секунду.
В горле словно резанули ржавой бритвой.
Голосовые связки, не рассчитанные на проведение концентрированной резонансной волны через холод, свело жестокой, судорожной судорогой. Нота оборвалась на сиплом, свистящем хрипе. Горло обожгло едкой сухостью, во рту появился отчетливый вкус железа и сукровицы. Я попыталась втянуть воздух, но вместо вдоха из груди вырвался лишь глухой, беззвучный спазм.
Голос пропал. Совсем.
В ту же секунду позади глухо, страшно застонал Каэлан.
Его пальцы, сжимавшие мою руку, одеревенели. Всю тяжесть высвобожденного тенями остаточного холода — ту самую некротическую отдачу, которую не приняла на себя моя гортань, — он перетянул через канал на себя.
Его бросило на колени прямо на острый щебень. Пепельные прожилки на его кисти почернели, вздуваясь над кожей, как ядовитые корни, и стремительно поползли вверх — по запястью, предплечью, под рукав куртки и дальше, к самой шее. Лицо его посерело, дыхание стало рваным, клокочущим. Он зажал грудь свободной рукой, сдирая ногтями кожу через рубаху, пытаясь удержать контур башни.
Сверху, сквозь толщу скалы, донесся тяжелый, протяжный стон камня.
Защитный гул Шпиля, который я привыкла слышать фоном последние дни, вдруг надломился, просел на октаву вниз и затих. Внешний барьер башни ослаб. На ближайшие сутки крепость лишилась половины своей магической брони.
Я упала перед ним на колени, судорожно разжимая пальцы, разрывая связь.
Канал захлопнулся. Черная рябь под его кожей перестала пульсировать, застыв уродливой сеткой.
Каэлан поднял на меня глаза. В них сквозила чудовищная, иссушающая боль, но сквозь нее пробивалось то самое ошеломление, которое я видела в арсенале. Он тяжело оперся ладонью о мерзлую плиту, сплевывая на камень темный сгусток запекшейся крови.
— Сумасшедшая... — выдохнул он хрипло, со свистом. — Ты спела им...
Я хотела ответить, открыть рот, сказать, что иначе свод рухнул бы нам на головы, но из горла вылетел лишь сиплый, влажный вздох. Я прижала ладонь к шее: трахея горела, как после глотка кипящего щелока.
Каэлан понял все без слов. Его лекарский взгляд мгновенно оценил синеву под моими губами и то, как тяжело вздымалась моя грудь.
— Спазм голосовой щели, — произнес он, медленно поднимаясь на ноги и протягивая мне руку, чтобы помочь встать. Пальцы его заметно дрожали. — Ткани целы, но связки перегружены. Молчи. Ни звука.
Тавиан тем временем уже расчищал осыпавшуюся кладку своими несокрушимыми деревянными руками. Крупные обломки базальта летели в стороны. Через пару минут конструкт замер и указал фонарем внутрь открывшейся ниши.
— Объект обнаружен, — доложил он ровным шелестом.
Это была крошечная ризница, вырубленная в монолите. На каменном постаменте стоял тяжелый продолговатый ларец из потемневшего серебра, покрытый чеканными изображениями переплетенных корней. Замок на ларце давно рассыпался в ржавую труху.
Каэлан осторожно поднял крышку.
Внутри, на истлевшем бархате, лежал предмет.
Камертон первой печати.
Он был выкован из странного, матово-серого сплава — тяжелого, холодного, не дававшего отблесков. Две толстые граненые ветви соединялись в рукоять, обмотанную тонкой серебряной проволокой. Никаких драгоценных камней, никаких вычурных символов — лишь инструмент абсолютной точности.
Я протянула здоровую левую руку и кончиками пальцев коснулась металла.
Инструмент ожил мгновенно.
Он не ударил силой. Но от простого прикосновения моих пальцев его ветви едва уловимо дрогнули, и по крипте разнесся звук — чистый, пронзительный, невероятно высокий серебряный звон.
И в ту же долю секунды далеко наверху, в недосягаемой высоте Сердца Шпиля, что-то отозвалось.
Звук прошил толщу скалы, словно ее не существовало. Это был не колокол и не стон камня. Это был вздох — женский, полный мучительного, бесконечного узнавания, отозвавшийся точно в тон вибрации Камертона. Воздух вокруг ларца на мгновение закружился, овеяв мое лицо запахом сухих белых роз и горького миндаля.
Женщина из Сердца.
Она почувствовала этот металл. Почувствовала меня через него. В этом импульсе не было вражды — там сквозила такая отчаянная, пронзительная мольба об избавлении, что у меня перехватило остатки дыхания.
Каэлан отшатнулся от постамента, словно его ударили в грудь. Лицо его побелело до синевы. Он смотрел на Камертон в моих руках с таким неприкрытым, обнаженным ужасом, какого не внушил бы ему ни один штурмовой полк Ордена.
— Она слышит его... — выдохнул он одними губами.
Я крепче сжала рукоять инструмента, ощущая, как холодный металл мерно пульсирует в ладони, считывая остаточный ток крипты. Сказать я ничего не могла, но мой взгляд, встретившийся с его взглядом, требовал ответа жестче любых слов.
Тайна башни стояла между нами в полный рост, холодная и осязаемая.
— Хозяин, — голос Тавиана нарушил парализующую тишину. Конструкт стоял у дальней стены ризницы, где обвал вывернул массивную опорную плиту. — Зафиксировано движение воздушных масс. Температура повышена на две доли.
Каэлан с видимым усилием оторвал взгляд от меня и подошел к пролому.
За вывороченной плитой зияла черная, наклонная галерея. В отличие от сырых сводов крипты, оттуда тянуло слабым, но отчетливым сквозняком с запахом застарелой гари, смолы и далекого ладана.
— Старый дренажный тоннель, — тихо произнес Каэлан, вглядываясь во тьму. — Он идет на юго-восток, под подошвой хребта. Выходит прямо в нижние подвалы монастыря святого Юстина.
Монастырь святого Юстина. Место, где Мариус Светлозар собирал свой губительный Венец.
Скрытый маршрут существовал. Не безопасная дорога, а темная, опасная нора сквозь чрево горы, соединявшая цитадель некроманта с логовом инквизиции.
Каэлан повернулся ко мне. В полумраке подземелья наши взгляды снова скрестились. Мы оба стояли на пределе сил: я — лишившаяся голоса, с раскаленным горлом и ноющей рукой; он — почерневший от некротического ожога, с ослабленной защитой Шпиля за спиной.
Но в моих руках был Камертон первой печати. Ключ к Сердцу был получен.
Каэлан медленно снял с себя тяжелый кожаный шарф и осторожно, почти бережно обмотал его вокруг моего воспаленного горла. Его пальцы коснулись моей шеи — горячие, шершавые, пахнущие железом и пеплом. В этом прикосновении не было приказа. В нем была только глухая, разделенная на двоих плата за шаг в неизвестность.
Он коротко кивнул мне на выход.
Я спрятала звенящий серебряный артефакт в сумку и первой зашагала обратно по скользким ступеням вверх — туда, где над ослабевшей башней смыкалась холодная предрассветная мгла.
Глава 8
Элара
Утро пахло паром от ромашкового взвара и едкой гарью потухшего торфа.
Я сидела у стола в своих покоях, накрыв голову шерстяным покрывалом над глиняной миской с крутым кипятком. Горячий, пахнущий сухим цветом и сосновой смолой пар обжигал носоглотку, но каждая попытка сделать глубокий вдох отзывалась в гортани сухой, раздирающей болью. Ткани голосовой щели после вчерашней песни в криптах оставались налитыми свинцовой тяжестью. Когда я попыталась позвать Тавиана на рассвете, из горла вырвался лишь глухой, сиплый свист — связки были намертво заблокированы спазмом, словно их стянули сыромятным ремнем.
Но страшнее собственной немоты было другое ощущение.
Под ребрами, точно вдоль линии позвоночника, непрерывно тлел тупой, колющий холод. Он не принадлежал моему телу. В правой руке, от локтя до самых кончиков пальцев, разливалась ноющая, онемевшая тяжесть, от которой сводило суставы, а плечо дергало мерзлой судорогой.
Канал связи оставался приоткрыт.
Вчера, поднимаясь по скользким ступеням из подземелий с Камертоном в заплечной сумке, мы оба едва держались на ногах и не закрыли сопряжение до конца. Теперь тонкая серебряная нить между нами превратилась в открытую рану. Она не передавала мысли или намерения — граница разума держалась крепко, — но сквозь нее беспрерывно сочилась физическая агония Каэлана. Я чувствовала, как его жилы горят от мертвого некротического яда, который он принял на себя, чтобы спасти меня от обвала. Чувствовала, как каменеют его мышцы и как каждый вздох дается ему через силу.
Терпеть это дальше значило истощить остатки собственных сил.
Откинув покрывало, я промокнула полотенцем влажное от пара лицо и достала из сумки грифельный карандаш и полоску плотной оберточной бумаги. Пальцы правой руки, еще саднившие от старого ожога свинцовой печати, слушались плохо, но почерк вышел четким и разборчивым:
«Нам нужно закрыть канал. Ты тратишь остаток сил на мой пульс, а я захлебываюсь твоим холодом».
Сложив записку, я накинула на плечи плащ и вышла в коридор.
Шпиль тонул в тяжелой, вымороженной тишине. После вчерашнего выброса каменные стены словно потеряли часть своей плотности: в коридорах сквозило, а пол под тонкими кожаными подошвами сапог казался ледяным. Барьер башни надломился, и Серый холод жадно ощупывал внешнюю кладку, пытаясь нащупать новые бреши.
Дверь в малую библиотеку была приоткрыта.
Каэлан сидел за сланцевым столом, освещенным единственной сальной свечой. Он не спал. Темно-серый колет был расстегнут у ворота, обнажая ключицу, и по коже между лопатками от одного взгляда на него прошел горячий озноб.
Пепельный узор больше не прятался под кожей тонкими прожилками. Серо-черная, похожая на въевшуюся в плоть копоть сетка покрывала все его правое предплечье, поднималась по плечу и вползала на шею, почти касаясь линии челюсти. Кожа вокруг прожилок была неестественно бледной, сероватой, с мелкими багровыми кровоизлияниями вдоль лопнувших сосудов. Его правая рука лежала на пергаменте неподвижно, пальцы скрючились, побелев до кости. Левой рукой он пытался зажать в бронзовом циркуле тонкий резец для правки рун, но металл со звоном выскользнул из одеревеневших пальцев и покатился по полу.
Каэлан тихо, сдавленно выругался сквозь зубы и замер, тяжело уронив голову на грудь.
Я бесшумно шагнула через порог.
Он вскинул голову мгновенно — инстинкт воина сработал быстрее рассудка, — но в его темных, воспаленных глазах на мгновение мелькнула такая глухая, обнаженная беспомощность, что я замерла на месте. Он тут же скрыл ее, привычно натянув маску холодного равнодушия, но резкая тень боли у переносицы выдала его с головой.
— Я не звал тебя, Элара, — его голос звучал еще более глухо, чем вчера, с сухим свистом в легких.
Я не стала пытаться говорить. Подойдя к столу, я молча положила перед ним исписанную бумагу.
Каэлан опустил глаза на строчки. Его желваки напряглись. Он медленно поднял взгляд, скользя по шерстяному шарфу, укутывавшему мою шею, по темным теням под моими глазами и по тому, как я машинально прижимала левую руку к ноющей грудине.
— Ты чувствуешь откат, — не спросил, а констатировал он.
Я кивнула. Затем подняла здоровую левую руку ладонью вверх и показала жестом: разрыв.