Пока бьётся сердце некроманта
— Хорошо, — выдохнул он, и в этом единственном слове прозвучало горькое облегчение. — Сама разорви. Ты помнишь условие договора. Слово или волевой жест ведомого узла.
Я протянула руку и накрыла пальцами тыльную сторону его левой, здоровой кисти. Кожа под моими подушечками была сухой и горячей от внутреннего скрытого жара. Я закрыла глаза, вызвала перед мысленным взором образ тонкого серебряного жгута, натянутого между нашими ключицами, и сделала медленный, решительный выдох, сжимая невидимую петлю у самого основания.
«Закрыть».
В воздухе раздался сухой, стеклянный щелчок.
Словно лопнула туго натянутая шелковая тетива.
Чужой холод, чужая ломота в костях и давящая тяжесть векового некроза мгновенно отхлынули от моего тела. Мир словно стал легче на десяток пудов, но вместе с облегчением пришла странная, пугающая тишина. Я осталась наедине со своим телом — со своим сбивающимся сердечным ритмом, с раскаленным горлом и шершавой ладонью. Исчезла та смутная, пугающая опора, которую давала его плотная мощь. Мы снова стали двумя отдельными людьми, разделенными узкой полосой сланцевого стола.
Каэлан откинулся на спинку кресла и с шумом втянул воздух сквозь зубы. Его лицо сделалось пепельно-серым. Без подпитки моего Резонанса его искалеченная рука повисла плетью, пальцы окончательно потеряли чувствительность.
Я посмотрела на его предплечье. Пепельные линии под кожей начали набухать темными, воспаленными валиками. Если некротический застой не снять, ткань начнет отмирать, как при глубоком обморожении четвертой степени. Магия некроманта здесь не поможет: он пытался подавить холод собственной волей, но его воля и была источником этой отравы.
Здесь требовалась обычная, земная медицина.
Я повернулась к своему дорожному мешку, стоявшему у стены, и достала глиняную банку с мазью из тополевых почек на гусином жиру, флакон со слабым спиртовым настоем зверобоя и рулон чистых льняных полос. Вернувшись к столу, я поставила все это перед ним и взяла грифель.
«У тебя глубокий сосудистый стаз и омертвение верхнего слоя. Магия не снимет этот отек. Нужно разогреть жилы жиром и солью, пока не начался некроз мышцы. Позволишь мне осмотреть руку?»
Я пододвинула лист к нему и замерла, опустив руки вдоль тела.
Никаких движений вперед. Никакой жалости в глазах. Я помнила правило: его тело принадлежало ему, и никакой лечебный долг не давал мне права нарушать его границы без прямого, ясного согласия.
Каэлан долго смотрел на неровные буквы.
Его брови сдвинулись, создавая глубокую вертикальную складку на переносице. Я видела, какая бешеная гордость бушевала под этим черепом: триста лет он был единоличным хозяином этой скалы, господином, перед которым трепетали короли и монастыри. Он привык приказывать, брать чужую силу, распоряжаться смертями. Мысль о том, чтобы обнажить рану перед деревенской травницей, показать собственную дряхлость и немощь, жгла его сильнее, чем серный огонь Ордена.
Но он видел и то, как я стою. Спокойно. Без торжества, без укора — с профессиональным терпением человека, который видит глубокую гниющую рану и готов ждать, пока пациент сам не решит жить.
Каэлан медленно, глубоко выдохнул.
Его левая рука поднялась к пуговицам колета. Расстегнув костяные кругляши на груди, он осторожно, придерживая непослушное правое предплечье, стянул шерстяную ткань через плечо и бросил ее на подлокотник. Под колетом осталась тонкая льняная рубаха без рукава.
Он положил изувеченную руку на стол ладонью вверх и посмотрел мне прямо в глаза:
— Делай, Элара. Я согласен.
Слово прозвучало сухо, но отчетливо. Граница была открыта добровольно.
Я пододвинула стул ближе и села вплотную к столу.
Смочив кусок льняного полотна спиртовым настоем зверобоя, я сначала поднесла его к его ладони, давая ему увидеть, что я собираюсь делать. Каэлан коротко кивнул. Лишь после этого мои пальцы осторожно коснулись его запястья.
Кожа на его предплечье была ледяной, словно вырезанной из речного ила. Под подушечками пальцев почти не прощупывался пульс — лучевая артерия еле заметно вибрировала, забитая сгустившейся кровью.
Я начала осторожно обтирать его руку спиртом, смывая серую маслянистую пленку от некротического выброса. Ткань темнела, в воздухе встал тяжелый запах прелой земли и старого железа. При каждом прикосновении к почерневшим участкам на плече мышцы Каэлана непроизвольно дергались, но он не отстранялся и не шипел от боли. Лишь его здоровая левая рука судорожно сжалась в кулак на колене, сминая сукно штанов.
Закончив очищение, я зачерпнула пальцами густую мазь.
Гусиный жир, перетертый с камфорой и смолистыми почками тополя, согрелся от тепла моих ладоней. Я положила обе ладони на его предплечье и начала медленно, круговыми движениями растирать одеревеневшие мышцы, разгоняя застоявшийся холод от запястья вверх, к локтю.
Это было долгое, тяжелое физическое усилие.
Мои пальцы быстро уставали, саднящая ладонь отзывалась глухой болью, но я не ускоряла темп. Нужно было промять каждый сухожильный узел, заставить кровь пробиться сквозь ледяной затор. Постепенно под слоем жира кожа Каэлана начала розоветь. Сначала на локтевом сгибе, затем вдоль лучевой кости. Пепельные прожилки не исчезли — этот след был выжжен в самой сути его силы, — но воспалительный отек начал опадать, сосуды расширялись, принимая тепло.
Дыхание Каэлана переменилось. Оно перестало быть рваным и коротким, став глубже, тяжелее.
Я поднялась со стула, чтобы удобнее достать до плечевого сустава и основания шеи, где пепельная паутина впивалась под самую ключицу. Наклонившись над ним, я положила пальцы на его шею, прямо над сонной артерией.
Пульс под моей ладонью бился мерно, тяжело, как удары молота в дальней кузнице. От его тела поднимался запах растопленного жира, горькой хвои и того самого сухого, чистого мужского тепла, которое не имело ничего общего с холодом склепов.
Я втирала мазь в основание его шеи, чувствуя твердость шейных позвонков и переплетение мощных жил. И в какой-то миг мои пальцы скользнули чуть выше, коснувшись теплой впадины под челюстью.
Каэлан замер.
Его дыхание прервалось на полувдохе.
Я опустила взгляд и наткнулась на его глаза.
Он смотрел на меня снизу вверх. В полумраке библиотеки его зрачки расширились почти на всю радужку, поглотив свет сальной свечи. В этом взгляде не было снисхождения хранителя или вековой усталости. Там горело острое, темное, чисто человеческое желание — голодное и ошеломленное, копившееся десятилетиями под ледяным панцирем одиночества.
Воздух между нашими лицами мгновенно сгустился, словно превратившись в натянутое стекло.
Мы были так близко, что тепло его дыхания касалось моих губ. Я видела мелкие золотистые крапинки в глубине его глаз, видела биение жилки на его виске и белую прядь в темных волосах. Внутри меня все перевернулось: под ребрами вспыхнула жаркая, сладостная волна, не имевшая никакого отношения к Резонансу или магии. Мое собственное сердце пропустило удар, а затем заколотилось часто и дробно, бросая кровь в щеки.
Его здоровая левая рука медленно поднялась.
Пальцы Каэлана не коснулись меня силой. Он замер в полудюйме от моей щеки, словно спрашивая разрешения одним этим движением. Я не отшатнулась. Тогда его широкая, горячая ладонь осторожно легла на мою скулу. Большой палец мягко огладил край подбородка, приподнимая мое лицо. Прикосновение было невероятно бережным, почти невесомым, словно он боялся разбить меня, как хрупкий флакон из венецианского стекла.
Он подался вперед.
Расстояние сократилось до одного вздоха. Его губы были в полувершке от моих — сухие, приоткрытые, зовущие. Мои веки дрогнули, готовые опуститься, в голове зашумело от пьянящей, слепой тяги отдаться этому теплу прямо здесь, на краю стола, посреди ледяной осажденной башни...
И в этот момент в тишине башни словно прозвенел тот самый высокий, серебряный звон.
Камертон в моей сумке. Женщина в Сердце Шпиля, чье присутствие заставляло его бледнеть от страха. Тайна, о которой он молчал.
Я замерла. Тело мое одеревенело, дыхание застряло в гортани.
Каэлан почувствовал эту перемену мгновенно.
Он не стал прижимать меня к себе, не попытался преодолеть этот последний полувершок силой. Он заглянул в мои глаза — и прочитал в них ту самую границу, которую мы оба обещали беречь. Желание было живым, настоящим, но под ним не было фундамента. Пока между нами стояла недосказанность, пока мы прятали оружие за спиной — поцелуй стал бы не шагом навстречу, а капитуляцией.
Каэлан медленно, контролируя каждый мускул, опустил руку от моего лица.
Его пальцы соскользнули с моей щеки, оставив на коже след сухого жара. Он отстранился на шаг, опираясь здоровой рукой о край стола, и глубоко, прерывисто выдохнул.
— Ты права, — произнес он очень тихо, глядя в темный угол комнаты. Голос его слегка вибрировал. — Не сейчас. И не так.
Я медленно перевела дух, прижимая ладонь к шее. Сердце под ребрами постепенно выравнивало бешеный шаг. В воздухе между нами все еще звенело нерастраченное напряжение, но сквозь него теперь проступало нечто более ценное: взаимное, проверенное отказом уважение. Мы оба знали, что могли переступить эту черту — и оба выбрали удержаться.
С тихим шорохом я взяла чистое полотно и начала накладывать плотную фиксирующую повязку на его плечо, закрывая разогретую кожу. Движения мои были быстрыми и точными. Каэлан послушно держал руку, помогая пальцами левой кисти закреплять концы бинта.
Дверь библиотеки бесшумно скрипнула.
На пороге возник Тавиан. Янтарные огоньки в его глазах горели ровно, но в позе деревянной фигуры чувствовалась странная, неестественная напряженность. В правой суставчатой ладони конструкт держал узкий продолговатый сверток из грубой холстины, перевязанный просмоленной бечевкой.
— Почтовый ворон с нижнего перевала, — прошелестел конструкт. — Птица пришла на закате с пробитым крылом. Доставка адресована лекарке Эларе Велесовой.
Я вздрогнула и сделала шаг навстречу, протягивая руки.
Тавиан передал мне сверток. Холстина пахла конским потом, морозной пылью и горьким дымом родной деревни. Сверху, на застывшем сургучном кругляше, был четко выдавлен отпечаток аптечной печати — крест и две перекрещенные ветви зверобоя.
Печать нашей с Нейрой лекарской избы.
Сорвав бечевку озябшими пальцами, я развернула ткань. Внутри лежал плотный лист серой приходской бумаги, исписанный торопливым, убористым почерком Нейры с редкими крупными приписками внизу, сделанными твердой рукой повитухи Агны.
Я подошла к свече и начала жадно вчитываться в строки.
«Элара, сестра моя.
Пишу при лучине, пока в избе спят двое тяжелых с лихорадкой. Твой рецепт с почками калины и тертым корнем девясила помогает. Брам дышит ровно, спазм больше не возвращался, кузнец кланяется тебе в ноги и носит нам сухие березовые дрова. Но холод наступает снизу. На болотах вода промерзла до дна, колодцы затягивает белой кашей. Вчера с верхних хуторов привезли троих стариков — заснули у теплых печей и не проснулись, лица синие, как терн.
Самое страшное — на тракте. Мариус Светлозар выставил заставу у Каменного моста. Солдаты Ордена перехватывают все повозки. Вчера развернули обоз с мукой и солью из южного прихода: командир объявил наш край очагом моровой скверны и закрыл ярмарки. Соли в деревне осталось на десять дней, чистой ржи — на три недели. Храмовники поставили на площади выездной шатер и берут с каждого дома подписку о покаянии, выведывая, кто помогал тебе бежать. Мы держимся, но если мороз не спадет к новолунию, у нас начнут мерзнуть грудные дети.
Береги себя. Возвращайся только с избавлением. Иначе нам всем конец.
Нейра».
Ниже шла короткая, резкая приписка Агны, вдавленная в пергамент с такой силой, что перо чуть не прорвало бумагу:
«Орден готовит обозы на перевал Святого Юстина. Мариус ждет приказа из столицы, но его инженеры уже возводят медную вышку над старым монастырем. Они называют это Венцом, но запах от их костров — как от скотомогильника. Помни, чья кровь в тебе говорит, девочка. Не дай ему зажечь эту печь.
Агна».
Я опустила письмо. Пальцы мои мелко дрожали, сминая край холстины.
Перед внутренним взором встала темная изба в Эйдале: чадящая лучина, заиндевевшие углы бревенчатого сруба, запах сушеной мяты и свистящее, прерывистое дыхание больных детей. Люди умирали не от магии — они умирали от голода и стужи, зажатые между железной блокадой Ордена и наползающей тенью Серого холода.
Семнадцать дней. До Ночи без Луны оставалось меньше трех седмиц.
Я медленно подняла голову. Каэлан стоял у края стола, застегивая колет на здоровом плече. Его пальцы на правой руке шевельнулись — неуверенно, слабо, но кровь вернулась в кисть, возвращая способность держать предметы. Он внимательно следил за моим лицом.
— Что пишут? — спросил он тихо.
Я сделала глубокий вдох, собирая волю в кулак. Горло отозвалось резкой болью, но я протолкнула воздух сквозь сведенные связки.
— Блокада... — вырвался у меня наружу сиплый, надтреснутый, хриплый шепот. Это был еще не полноценный голос, но уже не немота. — Соль на исходе... Мариус строит вышку на перевале...
Каэлан шагнул ближе. На его лице снова застыла та жесткая, несокрушимая броня стратега, за которой пряталась смертная усталость. Он посмотрел на смятое письмо в моих руках, затем перевел взгляд на мои глаза.
— Значит, у нас нет времени залечивать раны, Элара, — произнес он глухо. — Завтра мы должны передать им точные указания по защите. А послезавтра — подняться к Сердцу Шпиля.
Я молча кивнула, пряча письмо на груди.
Стены Шпиля гудели за нашими спинами. Магический канал между нами был закрыт, и никакой общий ток сейчас не связывал наши жилы. Но было другое: память о его ладони на моей щеке, обожженное плечо, доверенное моим рукам, и знание, что за дверями этой каменной башни умирает мир, который мы обязаны спасти вместе.
Глава 9
Элара
К утру восьмого дня голос вернулся, но звучал непривычно — низко, с глухой хрипотцой, словно я наглоталась речного песка. Горло уже не саднило раскаленным железом, однако при каждом глубоком вдохе морозного воздуха трахею стягивало сухим, предупреждающим спазмом.
Я берегла связки. В большой медной кружке на краю стола остывал настой исландского мха с семенами аниса и каплей меда — густой, горьковато-слизистый, обволакивающий раздраженную гортань.
Шпиль промерзал.
За окнами западной башни лежал серый, неподвижный рассвет. Снег не падал, но скалы вокруг башни покрылись мутной коркой мертвого льда, в котором не отражалось бледное солнце. Внизу, у подножия каменного моста, орденский лагерь жил размеренной, тяжелой жизнью: дымили походные кухни, мерно прохаживались часовые в серых плащах, а медная труба походного алтаря выплевывала в небо тонкую струйку серной желтизны. Блокада сжималась.
Письмо Нейры, сложенное вчетверо, жгло карман моего платья.
«Соли осталось на десять дней... колодцы затягивает белой кашей... старики засыпают у теплых печей и не просыпаются...»
Я не могла сидеть сложа руки в каменном покое, пока в пяти верстах под горой замерзали люди, с которыми я делила хлеб последние пять лет. Каэлан с его трехвековым опытом мог рассуждать о глобальном разрушении мембраны и Ночи без Луны, но у постели больного действуют другие законы. Если ребенок задыхается от забитых мокротой легких сегодня, ему нет дела до того, устоит ли хребет через две седмицы.
В лаборатории нижнего яруса, куда я спустилась сразу после восхода, горели две масляные лампы.
Каэлан стоял у высокого наклонного пюпитра, разбирая пучки сухих корней, извлеченных из старых монастырских запасов. Темно-серый шерстяной колет сидел на нем безупречно, скрывая плотную фиксирующую повязку на правом плече. Он двигался медленнее обычного, стараясь не нагружать поврежденную руку, но пальцы его правой кисти уже слушались: он аккуратно придерживал пузатую стеклянную колбу, пока левой рукой отмерял на аптекарских весах дозы высушенного лапчатника.
Услышав мои шаги, он не вздрогнул, но плечи его едва заметно подобрались.
Между нами не было сказано ни слова о вчерашнем дне. О той минуте у стола, когда его ладонь лежала на моей скуле, о сухом жаре его дыхания и о внезапно зазвеневшей границе, которую мы оба не решились переступить. Мы не прятали глаз, но воздух в комнате сразу стал гуще, словно между стеллажами натянулась невидимая струна.
— Твой голос, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, по-деловому, но в этой сдержанности сквозило напряженное внимание.
— Говорить могу, — ответила я. Получилось глухо, но отчетливо. — Если не кричать на часовых.
Каэлан отложил бронзовый пинцет и повернулся ко мне.
Его темные глаза скользнули по моему лицу, задержались на шерстяном платке, согревающем шею, и опустились к моим рукам. Бледность на его собственных щеках чуть отступила, но глубокие тени под глазами свидетельствовали о том, что этой ночью он спал не больше моего.
— Ты читала донесение из деревни до рассвета, — сказал он. Это был не упрек, а констатация факта. — Я слышал, как ты ходила по комнате.
— Нейра не справится одна, — я подошла к широкому столу, заваленному пергаментами и стеклом. — Серый холод — это не простая простуда. Обычные потогонные сборы при нем бесполезны. Он сгущает кровь в мелких сосудах, вызывает спазм бронхов и парализует периферические нервы. Люди умирают не от мороза как такового — они умирают от того, что сердце не может протолкнуть остывшую, вязкую кровь через зажатые ткани. А когда тело сдается, к угасающему теплу присасываются блуждающие эхо.
— Ты хочешь передать ей формулы? — Каэлан скрестил руки на груди, привалившись бедром к краю стола. — Мариус перекрыл нижний тракт. Любой гонец будет перехвачен на заставе у моста. Воронов над ущельем отстреливают арбалетчики: Орден держит стрелков на скальных карнизах круглые сутки. Твоя птица вчера долетела чудом, и стрела пробила ей крыло на излете.
— Значит, мы пошлем то, что они пропустят сами, — я решительно придвинула к себе чистый лист плотной серой бумаги и взяла тростниковое перо.
Каэлан прищурился:
— Орден не пропускает ничего, что идет из этой башни. Мариус объявил Эйдаль карантинной зоной третьей степени. Для него любое письмо отсюда — перенос скверны.
— Если письмо будет пахнуть чернокнижием — да, — я обмакнула кончик пера в чернила из сажи и дубовых орешков. — Но Мариус — командир гарнизона, а не деревенский лекарь. Он смотрит на печати, на гербы и на призывы к бунту. Если же на заставу попадет обычный листок из приходского лекарского журнала с рецептом от грудной жабы и указаниями по топке изб, его отдадут на проверку капитану Арден. А Севера Арден умеет читать между строк.
Я посмотрела Каэлану прямо в глаза.
— Мне нужны твои запасы, — твердо сказала я. — Не некротические кости и не свинец. Мне нужны камфора, винный спирт, корень девясила, почки сосны и березовый деготь. Все, что лежит мертвым грузом в нижних кладовых Шпиля.
Каэлан молчал несколько секунд, разглядывая меня с той странной, въедливой пытливостью, от которой по коже пробегали мурашки. В его взгляде не было снисхождения древнего мага к суете смертных. Он видел перед собой травницу, готовую вступить в войну с армией и морозом, вооружившись пучками сушеной травы и глиняными горшками.
— Тавиан откроет аптечный погреб старого монастыря, — наконец произнес он, и в уголках его рта мелькнула сухая, едва заметная тень уважения. — Там есть три бочонка очищенного спирта и четыре тюка прессованного багульника урожая позапрошлого года. Они сухие. Сырость не тронула запасы.
— Спасибо, — выдохнула я, опуская перо на бумагу.
— Не благодари заранее, лекарка. Написать рецепт просто. Сложнее сделать так, чтобы твоя подруга поняла, как бороться с тем, чего не видит обычный глаз.
Он был прав. Самым страшным врагом Эйдаля была не стужа, а слепые, голодные эхо умерших, которые шли по пятам за морозом. Нейра не обладала даром Резонанса. Она не могла увидеть серую петлю на шее ребенка, не могла коснуться ее белым пламенем.
Но у деревни было другое оружие — старое, полузабытое, которое служители Пламени высокомерно звали темным суеверием.
Я начала писать, тщательно подбирая каждое слово.
«Сестре моей Нейре в приходскую лекарскую избу Эйдаля.
Пишет Элара. Жива, рана на руке затягивается чистым рубцом благодаря купоросу и серебру. В Шпиле сухо, работаю с архивами старых эпидемий.
По поводу синюшной одышки и замерзающих стариков слушай наказ.
Первое: тепло печи снаружи не пробивает застой. Кровь нужно гнать изнутри. Варите взвар: две части сушеного девясила, одна часть багульника, горсть ягод можжевельника на штоф крутого кипятка. Добавляйте в пойло ложку топленого козьего сала и щепоть крупной соли — соль удержит влагу в иссушенных жилах. Поить горячим через каждые две склянки, пока на лбу не выступит пот.
Второе: притирания. Грудь и стопы растирать докрасна камфорным маслом, смешанным пополам со спиртом и тертым хреном. Сверху укутывать не овчиной, а прогретым сухим полотном, переложенным березовой корой: овечья шерсть держит сырость, а береста отдает чистое, сухое тепло.
Третье: воздух в избах. Скверна оседает по углам, где застаивается холодный дух. Окуривайте углы сухой полынью и ветками можжевельника трижды на дню. Но главное — держите ритм железа».
Я на мгновение замерла, глядя на свежие, блестящие чернила. Перо дрогнуло в пальцах.
Вот оно. Самое главное. То, что нельзя было называть магией, но что должно было спасти людей от могильного сна.
«Помни, как учила старая Агна, — вывела я с особым нажимом. — Мерзлый воздух не любит звона. Над постелью каждого, кто лежит с хрипом и темными губами, подвесьте железный колоколец — скотий ботало, дверной бубенец или простой железный печной совок на пеньковом шнуре. В час, когда садится солнце, и в полночь, когда мороз берет силу, бейте в колокольцы размеренно, не частите. Считайте про себя: раз, два, три — удар. Ритмичный звон железа разгоняет морок в легких и не дает дыханию сорваться в пустоту. Пусть кузнец скует дюжину простых бил для каждого двора, где есть больные. Скажи людям: звонить до тех пор, пока больной не начнет дышать в лад со сталью».
Я отложила перо и перевела дух. Горло отозвалось глухим, ноющим покалыванием.
Ритм и железо. Тот самый принцип, который сотни лет держал предгорья до прихода инквизиции. Обычный крестьянин не видел серой нити эха, но звук колокола сотрясал эфирные волокна, разрушая хрупкую связь мертвой тоски с живым пульсом. Это была не антимагия — это была гигиена духа, простая и доступная каждому, у кого в сарае завалялся старый гвоздь и железная скоба.
Каэлан подошел ближе. Наклонившись над моим плечом, он прочитал написанное. От него пахло сухим морозным ветром, горьким маслом и теплом разогретой плоти — той самой, которую я вчера растирала своими руками. Его дыхание коснулось моих волос у виска, заставив сердце под ребрами испуганно и сладко споткнуться.
— Умно, — негромко произнес он. — Железный ритм как средство от застоя воздуха. Орденские цензоры решат, что это бабьи сказки, и не станут марать пергамент доносом. Но если они начнут вчитываться...
— Севера поймет, — тихо ответила я, не поворачивая головы, но остро ощущая его близость. — Она офицер, а не слепая фанатичка. Она видела, как умирают люди на зимних перевалах.
Каэлан выпрямился, и дистанция между нами восстановилась, оставив после себя легкий, прохладный сквозняк.
— Тавиан снарядит двух воронов, — сказал он, доставая из настенного шкафчика узкие металлические капсулы для птичьей почты. — Одного пустим на закате через верхнее ущелье — обманным путем, по ветру. Стрелки Мариуса увидят его и снимут с неба: они ждут писем именно оттуда. Второй пойдет низом, вдоль русла Каменки, в сумерках, когда туман закроет воду. Шанс, что он дойдет до приходской голубятни — семь из десяти.
— А груз? Травы и камфора?
— Спирт и сухие сборы Тавиан доставит в старую угольную яму у границы отчуждения, — Каэлан закрутил крышку капсулы, куда я вложила туго свернутый свиток. — Там есть тайник под корнями поваленного вяза. Агна знает это место: двадцать семь лет назад через него уходила твоя мать. Если кузнец рискнет выбраться в лес за валежником, он заберет мешки.
Он посмотрел на меня — долго, тяжело, без тени привычной надменности:
— Ты отдаешь им последние ресурсы, Элара. Если осада затянется, нам самим нечем будет топить печи и обеззараживать воду.
— Если деревня вымерзнет, нам незачем будет выходить из этой башни, — отрезала я.
Каэлан не стал возражать. Он лишь коротко склонил голову, принимая мой ответ.
День прошел в лихорадочной работе.