Эльмар Соколов был человеком в высшей степени незаурядным, можно смело сказать – выдающимся. Именно он стал моим первым учителем в области социальных и гуманитарных наук и оставался им многие годы. Впрочем, он и теперь им во многом остается, несмотря на то, что скончался в 2003 году. Мне страшно повезло, что я тогда его встретил. На заседаниях кружка мы делали доклады, читали Платона, других авторов, обсуждали различные философские тексты. Тогда, кстати, от него я впервые услышал слово «духовность». Сегодня, когда я его слышу, мне становится дурно, настолько оно затаскано, опошлено, дискредитировано (впрочем, это относится и ко многим другим словам такого же значения и масштаба). А в то время контекст был совсем другой. Массы обществоведов несли какую-то чушь про коммунизм, про последние постановления партии и правительства, а тут – духовность. Я-то сам был заражен этой мифологией, верил в коммунизм, а Соколов ненавязчиво объяснял, что дело не в этом, что есть серьезные книги и читать надо именно их. Я считаю, что он научил меня думать. И я начал читать качественные книги. Библиотека в пединституте имени Герцена прекрасная, в ней много книг и журналов, опубликованных до 1917 года. И я стал книжным червем или, если угодно, библиотечной крысой. Сидел в библиотеке с утра до вечера и читал хорошие старые книги, статьи, часто дореволюционные. Уже на втором курсе я написал ученическую работу – наивную и смешную, конечно, – про логику исторической науки Генриха Риккерта. И она почему-то была отмечена грамотой на Всесоюзном конкурсе студенческих научных работ.

Эльмар Владимирович стал для меня старшим другом. Мы с ним много общались, беседовали. Помимо общения на заседаниях философского кружка, мы просто много бродили вместе по городу, заходили в пивные бары, в книжные магазины, иногда он приглашал меня к себе домой. Одной из интересных особенностей его личности, как мне кажется, было то, что у него не было четкого различия между рабочим временем и временем досуга. Он отдыхал, как работал, и работал, как отдыхал. Отдыхая, он в любой момент мог начать рассуждать на какую-нибудь важную тему, вовлекая в дискуссию других. И наоборот, напряженная работа у него незаметно перерастала в отдых и развлечение. Как-то удивительно у него это получалось. Он щедро тратил на меня свое время. Нельзя сказать, что он меня чему-то специально учил – мы просто общались. Вероятно, это общение для него тоже было интересным, ведь ничто его к этому не принуждало. Мы с ним дискутировали о разных вещах, гуляли по Питеру. Самое интересное, что сам он как раз занимался проблемами времени. У него были специальные работы о свободном времени, о времени вообще. Он об Александре Любищеве писал, об известном ученом, который свое время выстроил до минут на всю оставшуюся жизнь. Мы с ним потом много общались и в неформальной обстановке; и уже после того, как я окончил институт и жил в Москве, мы с ним иногда переписывались и встречались.

Эльмар Владимирович Соколов оказал на меня очень большое влияние. Но в институте были и другие учителя, в других сферах, роль которых в моей жизни была также очень значительной. Причем иногда я даже не ходил на их лекции. (Со 2-го курса я учился по индивидуальному плану и имел официальное право не посещать лекции; я обязан был посещать только семинары и иностранный язык.) Я с ними общался в свободное время. Был у нас один очень популярный преподаватель новой и новейшей истории, которого мы все любили, – Юрий Васильевич Егоров, специалист по истории Франции. Общение с ним всегда носило неформальный характер и было для меня чрезвычайно интересным. В нем были даже забавные моменты. Сегодня, наверное, такое было бы невозможно.

Однажды я собрался досрочно сдать ему новую и новейшую историю, о чем заранее договорился в деканате и, естественно, с ним самим. Мы встретились, когда у него впереди оказалось большое «окно» в расписании. И в самом начале встречи он мне говорит:

– Вы знаете, кто были перипатетики?

– Да, ученики Аристотеля.

– Вы знаете, что они учились, прогуливаясь? Вот и мы поступим так же. Вы видели фильм «Они бродили по дорогам» Феллини (в оригинале этот фильм вышел под названием «Дорога»)?

– Нет, не видел.

Он говорит:

– Времени у нас еще много. Давайте мы пойдем сейчас купим билеты, потом пообедаем, а затем будем прогуливаться и по дороге я у вас приму экзамен. Таким образом, мы будем вести себя как перипатетики.

Короче говоря, мы дошли до кинотеатра «Баррикада» (на углу Невского и улицы Герцена), купили билеты, точнее, купил их, конечно, Юрий Васильевич. Потом мы отправились в столовую на углу Мойки и Невского, которая не имела названия, но в народе называлась «Утро шофера» – ее таксисты любили посещать. Он меня угостил полным обедом: питерская солянка настоящая в железном судке (тогда это было модно в питерском общепите), какое-то второе блюдо и т. д. Потом мы встретили там аспиранта с их кафедры всеобщей истории, который тоже присоединился к нам. Он по ходу дела выяснил, что сейчас будет проходить экзамен, и, конечно, удивился этому. Ну и потом мы направились в сторону кинотеатра.

Мы гуляем, он мне задает вопросы, я отвечаю. Он – вопрос, я – ответ, он – вопрос, я – ответ. Когда мы уже вошли в кинотеатр, опрос продолжился. Часть его проходила, извините, в туалете. И это был, на мой взгляд, самый забавный момент экзамена. Картинка там была довольно пикантной (я тогда же представил ее себе со стороны): из соседних кабинок доносились вопросы и ответы по истории европейских стран. При этом в содержательном отношении экзамен проходил совершенно серьезно, не подумайте, что это была халтура или профанация. Когда мы вошли в зал и уселись в соседних креслах, Юрий Васильевич сказал:

– Давайте вашу зачетку.

И в этот момент погас свет. Мне очень хотелось узнать, какую оценку профессор намеревается мне поставить, но до конца сеанса я этого так и не узнал. После фильма я проводил его до института на занятия, и только там, у аудитории оценка («отлично») была мне торжественно выставлена.

(Во избежание недоразумений хочу отметить, что такого рода «вольности», конечно, могли иметь место далеко не со всяким студентом. Сегодня, когда я вижу неизвестного мне студента, который появляется из ниоткуда и спрашивает деловым тоном: «Как бы тут у вас по-быстрому сдать экзамен?», не готовясь, ничего не зная и не понимая, я, конечно, стараюсь отправить его подальше. Те формы общения и преподавания, о которых я рассказываю, касались все-таки студента с индивидуальным планом обучения, которого преподаватели прекрасно знали и рассматривали отчасти как младшего коллегу. Они знали, что если я не на лекции, то в библиотеке, куда я приходил первым и уходил последним.)

Юрий Васильевич был очень интересным, оригинальным, эмоциональным человеком, который достаточно критически относился к тогдашнему режиму, особенно этого не скрывал, хотя и не афишировал. Кстати, он мне помог записаться в «спецхран» Публичной библиотеки на Садовой, где раньше работал. Туда я ходил достаточно часто, потому что многие зарубежные книги и журналы по социологии находились именно там.

Еще на 1-м курсе нам преподавал археологию Владислав Николаевич Андреев – специалист по истории Древней Греции. Он сын известного фольклориста Николая Андреева и двоюродный брат нашего замечательного социального психолога и социолога Галины Михайловны Андреевой (работы которой я тогда уже изучал, а впоследствии слушал ее лекции в аспирантуре). Мы с ним тоже часто гуляли по городу (теперь я понимаю, что в самом деле учился в школе перипатетиков). У него была одна особенность: он почти каждый день по дороге из института заходил в букинистический магазин и покупал там какую-нибудь книгу. Он собрал колоссальную коллекцию книг по искусству, с замечательными репродукциями. Он приходил к нам в общежитие – это была его общественная нагрузка – и показывал нам эти книги. Поскольку он должен был нас воспитывать, то воспитывал он нас вот таким методом. Показывал нам «картинки», как мы тогда это называли.

Мы с ним часто ходили по букинистическим магазинам. Он мне много рассказывал интересного. Подарил несколько философских книг из своей библиотеки, которые ему уже были не нужны. Они у меня долго потом хранились. Одет он всегда был очень своеобразно: никогда не носил пиджаков, а носил большую такую кофту или куртку на молнии. При этом всегда курил самые дешевые папироски-гвоздики, которые в СССР курили рабочие и крестьяне самых консервативных вкусов. До сих пор у меня перед глазами его сутулая фигура в коридоре института – в этой куртке и с папироской. И вот эти прогулки по городу, наши разговоры, посещение букинистических, которые в Ленинграде назывались «Старая книга», – все это, безусловно, тоже на меня влияло.

Владислав Николаевич был очень серьезным историком. До сих пор помню название одной из его статей в «Вестнике древней истории», которую он мне показывал и перевод которой вышел в Англии (впрочем, не уверен, может быть, это был не перевод, а просто ссылка на эту статью в британской журнальной публикации), – «Цена земли в Афинах в IV в. до н. э.». О том, насколько он был дотошным и скрупулезным исследователем, говорит то, что у него дома стояло несколько стандартных каталожных ящиков (кажется, по девять ячеек в каждом), в которых, как он мне говорил, на карточках содержались сведения обо всех древних афинянах (или, может быть, только живших в IV веке – боюсь ошибиться; но в данном случае это неважно), информация о которых до нас дошла. И это притом, что сам он в Греции никогда не был, а в ту эпоху, как вы понимаете, интернета не существовало.

А где-то на 2-м курсе я познакомился с Игорем Семеновичем Коном, который потом стал моим научным руководителем в аспирантуре. Конечно, он не проводил со мной столько времени, сколько Эльмар Владимирович Соколов или Владислав Николаевич Андреев. Он в каком-то смысле был антиподом Соколова. У него вся жизнь была достаточно жестко регламентирована, он не мог себе позволить «болтаться по улицам», как это делал Соколов. Когда я ему как-то, уже в сравнительно зрелые годы, неосторожно позвонил примерно в час дня, он мне сделал замечание, в довольно резкой форме:

– Вы разве не знаете, что мне нельзя звонить до двух часов? Я же работаю в это время!

Игорь Семенович посоветовал мне тему моей дипломной работы. Я посещал его лекции в ЛГУ по истории социологической мысли. Он оказывал влияние и на мое чтение. Он как-то сказал мне:

– Надо читать либо хорошие книги, либо развлекательные, либо никакие. А всякий мусор читать не надо.

Потом я понял, насколько же важно было то, что я довольно рано начал читать качественные книги. С одной стороны, у меня были хорошие учителя, а с другой – хорошие книги. И значение первых состояло, в частности, в том, что они оказывали воздействие на выбор последних.

Всех своих учителей в этом коротком очерке я, конечно, назвать не смогу. Очевидно, что самыми главными из них были Эльмар Владимирович Соколов и Игорь Семенович Кон. Потом таковым стал, конечно, и Юрий Александрович Левада. Но это уже другой период, период аспирантских и постаспирантских лет[6]. Я очень рано сошелся с Левадой и с левадинцами. Они стали моими друзьями, и мы много времени проводили вместе.

Левада принимал у меня вступительный экзамен в аспирантуру: он возглавлял приемную комиссию. В аспирантуру мне поступать было совсем непросто. В 23 года я приехал в Москву, примерно так же, как в 18 лет в Питер. Я почти никого не знал, и ситуация в какой-то мере повторилась. Когда я пришел сдавать экзамен по специальности, то есть по социологии, то увидел, что все здесь друг друга знают, один я чужак. Ну а потом ведь еще был вступительный по истории КПСС, на котором меня гоняли от души. Хорошо, что я был историком и знал ловушки, которые на подобном экзамене могли устраивать. Но я все-таки получил на нем высший балл. В общем, я поступил в аспирантуру.

Конечно, здесь на меня большое влияние оказали семинары Левады. Там выступали самые разные люди, разных научных специальностей. Сам я тоже участвовал в дискуссиях, иногда выступал с докладами. Это для меня была школа свободного мышления. Она продолжала то, что было начато в философском кружке Соколова. Атмосфера свободной научной дискуссии делала обстановку очень комфортной и творческой в интеллектуальном смысле.

Все три учителя, которых я сейчас упомянул, были людьми очень разными и непохожими друг на друга. Мне хотелось подражать их образу жизни, но у меня это, конечно, не получалось. Я хотел жить, например, как Кон. Он всю жизнь жил размеренно; в тот период у него был один день занятий в университете, четыре часа лекций – и все. Он снимал квартиру в Павловске круглый год. Брал с собой чемодан с книгами, в Павловске их читал, работал, писал. Гулял в парке, катался на лыжах, дышал свежим воздухом, любовался павловскими видами. По мере необходимости приезжал в город (академические дела, Ученый совет и прочее…). Ну как было не стремиться к такому же образу жизни бедному студенту, мечтавшему об академической карьере? Но жизненные обстоятельства у меня сложились иначе. Не хочу сказать, что они были худшими, чем у моих учителей, они просто были другими. И, конечно, натура у меня иная, а с натурой, как и с судьбой, не поспоришь. Ясно, что копировать учителей невозможно, да и не нужно. Даже создавая, изменяя себя, необходимо прислушиваться к своей собственной природе. Вероятно, Ницше был прав, когда призывал: «Будь тем, кто ты есть».

К Игорю Семеновичу Кону я всегда относился с величайшим уважением, можно сказать, с почтением. Я следил за каждой его публикацией или выступлением, внимательно изучал их. Таким образом, он был для меня учителем даже тогда, когда об этом не подозревал. В свою очередь, он мне симпатизировал, относился ко мне по-дружески. Возможно, в 1960–1970-е годы он видел во мне отражение себя молодого, хотя и сам тогда еще был достаточно молод. Впрочем, это видно и в его очень интересной книге воспоминаний «80 лет одиночества». Я познакомился с ним на дне рождения своей приятельницы и однокурсницы. Ее мать с ним дружила: они вместе учились на истфаке, поэтому он там и оказался. Она мне потом передавала, что Кон как-то положительно обо мне отозвался. После того дня рождения он довез меня на такси до общежития. Помню, это произвело на меня сильное впечатление, я аж весь трепетал, у меня было ощущение, что меня подвез к дому если не Господь Бог, то существо, находящееся не намного ниже Его. Кстати, Юрий Николаевич Давыдов, с которым мне, к счастью, тоже довелось довольно много общаться и вместе работать, на подаренном мне автореферате своей докторской диссертации (1973) написал такое четверостишие:

О, счастливые отпрыски Кона,Я б завидовал вам, если б мог.Он один ведь у нас, как икона,В мире, где окочурился бог.

(В последней строчке он, конечно, имел в виду известное высказывание Ницше «Бог умер» в «Веселой науке».)

Действительно, популярность Кона в 1960–1980-е годы была огромной и, несомненно, заслуженной. Нам всем еще только предстоит оценить его вклад в развитие социальной науки в стране и мире, его выдающуюся просветительскую роль. Пока мы, на мой взгляд, еще не в состоянии этого сделать. Помимо лекций по истории социологии, я посещал его спецкурс по теории личности. Сейчас мало кто себе это может представить, но народ ломился на его лекции так, как сегодня ни на какие лекции или даже театральные постановки не ломятся. Успех был бешеный. Люди за два часа занимали места в университетской аудитории. Они сидели на полу, на ступеньках, занять место было большой проблемой. И даже когда формально лекция заканчивалась, она на самом деле еще долго продолжалась: его сразу же окружала огромная толпа, каждый хотел что-то спросить, и он отвечал, отвечал…

Человеком он был доброжелательным, но прорваться к нему было просто невозможно. Его атаковало огромное количество людей. Мне невероятно повезло, что в студенческие годы я оказался вблизи него и даже бывал у него дома. Я помню день, когда он посоветовал мне взять в качестве дипломной работы какой-нибудь аспект социологии Эмиля Дюркгейма. Я выбрал социологию религии. Как раз тогда я прочитал книгу Левады «Социальная природа религии». Я этим занимался очень активно, много читал, изучал труды классиков и современников по данной тематике. Ну, и изредка ему звонил.

Помню солнечный морозный день, улицу Типанова, где он жил. Это была зима 1968 года – в том году я окончил институт. И Кон – он был в переписке с Питиримом Сорокиным – мне сказал:

– Я получил на днях письмо от Питирима Сорокина. Он пишет, что, видимо, в этом году умрет.

И действительно, Сорокин умер в том году. Кстати, эта переписка с Сорокиным опубликована. В общем, это все была школа, а школа – это образ жизни.

У меня нет ностальгии по советским временам. Но мне кажется, что сегодня, по сравнению с теми годами, когда я был студентом, высшее образование стало более формализованным, унифицированным, безличным и бюрократизированным. Это наблюдается, по-видимому, во всем мире. Но в других странах отношение к таким явлениям, как Болонский процесс, «управление качеством образования» и т. д., со стороны профессоров и научных работников, по моим наблюдениям, несколько дистанцированное, скептическое или ироническое. Во всяком случае, университеты внедряют все это без особого усердия или, тем более, фанатизма. Несколько лет назад мне пришлось встретить в Оксфорде одного молодого профессора из Болоньи, которого я что-то спросил про Болонский процесс. Он с трудом понял, о чем вообще речь, потом сказал, что вроде что-то об этом слышал. Потом я коллегам не без удовольствия рассказывал о том, что встретил университетского профессора из Болоньи, который почти ничего не слышал о Болонском процессе. К сожалению, в нашей стране подобные инновации наслаиваются на многовековые традиции и нынешние тенденции отечественного бюрократизма, приобретая несколько странные или уродливые формы. В таких условиях роль личности профессора, как и студента, на мой взгляд, снижается или нивелируется – во всяком случае, пока. Не знаю, смогли ли бы в этих обстоятельствах мои учителя, о которых я рассказал (и надеюсь еще рассказать), проявить свои замечательные достоинства.

Хотя учителя эти были людьми очень разными, их объединяло не только то, что они были выдающимися учеными. Может быть, это покажется высокопарным или старомодным, но все они были людьми порядочными, интеллектуально честными, преданными своему делу и, несмотря на сложные обстоятельства, упорно стремившимися к поиску истины. Этим они заражали и тех, кто с ними так или иначе соприкасался. Никто из них вроде бы специально ничему меня не учил. Но они воздействовали на меня главным образом своим примером, своей личностью, своими трудами, тем, что сами собой представляли и что делали. Они продолжают учить меня и сегодня. В сущности, так и должно быть. Эти люди показывали мне пути, по которым можно было идти. И я за это безмерно благодарен им и судьбе, которая мне их послала. Выбирать же путь и идти по нему должен был, конечно, я сам: ведь научить того, кто не учится, невозможно.

Сегодня у нас нередко образовательные услуги уподобляют услугам в салоне красоты или массажном салоне: я плачу деньги, а вы сделайте из меня, даже если я убежденный неуч и лентяй, образованного и успешного человека. Очевидно, что в отличие от названных учреждений университет предполагает напряженный труд и сотрудничество обеих сторон: тех, кто оказывает, и тех, кому оказывают услуги. Надо всегда помнить, что плохого ученика, не мотивированного к учебе, не обладающего трудовой этикой и, конечно, без соответствующих способностей, даже самый лучший преподаватель ничему научить не сможет, а хороший ученик не очень-то и нуждается в учителях. Но для того, кто хочет и может учиться, значение тех, кто учит, прямо или косвенно, огромно. Я познал это на собственном опыте.

Поэтому завершить эти краткие заметки об учителях я позволю себе тем же, с чего начал. Если мне в чем-то и повезло в жизни, то прежде всего в том, что у меня были прекрасные учителя. И я хотел бы, чтобы моим внукам так же повезло с учителями, как мне. Потому что это одно из самых главных везений в жизни.

2013 год

Вместо третьего предисловия. Места и времена памяти[7]

Питер и библиотеки

Цель настоящих заметок – рассказать о некоторых «местах памяти» (если использовать ставшее знаменитым выражение французского историка Пьера Нора), а также «временах памяти», связанных с образованием, профессиональной деятельностью и профессиональными интересами автора. По жанру эти заметки примыкают к некоторым моим ранее опубликованным интервью, а также воспоминаниям об учителях, оказавших влияние на формирование моего общего и профессионального мировоззрения[8].

Хотя родился я в Сталинграде, детство мое прошло в послевоенном Кишиневе. Как и Сталинград, этот город во время войны был почти полностью разрушен. Он и до войны не отличался, осторожно выражаясь, избытком архитектурных шедевров, а уж после войны домов (не решаюсь сказать «зданий») вообще почти не осталось: большинство людей ютилось в крошечных, кое-как построенных хибарках. Даже такое достижение цивилизации, как канализация, которую, насколько я помню, археологи обнаружили еще в древнейших индийских городах Хараппа и Мохенджо-Даро (III–II тысячелетия до н. э.), встречалось не так уж часто; во всяком случае, в моем районе, называвшемся «Кавказ» (по названиям Кавказской улицы и двух, 1-го и 2-го, Кавказских переулков), ее не было. Водопроводные колонки находились во дворах или даже на улице, а душистый аромат акаций летом смешивался с запахом дворовых туалетов, помойных ям и деревянных мусорных ящиков. Тем не менее все это я тогда воспринимал как нечто совершенно нормальное и естественное, поскольку так жило почти все мое окружение. Сегодня, признаюсь, даже помойки детства и юности я вспоминаю не без некоторой ностальгии.

И вот из этого захолустья, из царства бедности и трущоб, из городского района, который французы называют mauvais quartier (то есть район с дурной репутацией и с высоким уровнем криминала), в 1963 году худощавым и бледным восемнадцатилетним юношей я приезжаю в Ленинград поступать в институт. Дикарем я, конечно, не был; наоборот, я всегда был хорошим учеником и окончил школу рабочей молодежи с серебряной медалью. Тем не менее приезд в Питер был для меня своего рода прыжком в другую цивилизацию; это был культурный шок в буквальном смысле.

Отмечу, что ранее (если не считать сталинградского младенчества) я за пределами Молдавии никогда не был. Даже метро я впервые увидел тогда, в восемнадцатилетнем возрасте, и был поражен его великолепием; оно мне представлялось воплощением технологического прогресса, роскоши и комфорта. Сегодня многочисленные всадники, оседлавшие железных коней, часто хвастают тем, что не были в метро 5, 10, 20 и т. д. лет, а некоторые матери не возят в нем своих малолетних деток, опасаясь обитающих в нем микробов. Я задаюсь вопросом: то ли с тех пор роскоши в метро стало меньше, то ли микробов больше, то ли восприятие его изменилось? Скорее всего, последнее.

Питер меня просто потряс – я ощутил себя в каком-то совершенно ином пространстве: и культурном, и каком хотите. По-моему, у меня с детства было очень сильно развито воображение. Может быть, оно и сейчас сохраняется; кажется, эта функция у меня пока с возрастом не затухает. Так вот, когда я ходил в Летний сад, у меня было живое ощущение того, как здесь когда-то гуляли разные великие люди и как я, простой мальчишка, здесь вот тоже гуляю, вместе с ними, и вообще рядом с ними синхронно сосуществую.

Настоящим открытием стали для меня питерские библиотеки. Нередко вспоминаю Фундаментальную библиотеку моего Ленинградского государственного педагогического института им. А.И. Герцена, где я учился на историческом факультете; в ней я, можно сказать, прожил пять лет учебы, с 1963 по 1968 год. Это старинная библиотека с отличным фондом (в то время она насчитывала, если не ошибаюсь, примерно два миллиона экземпляров книг и журналов), где было очень много дореволюционных изданий, в частности книг старых философов, которые я с удовольствием и благоговением читал. Невозможно забыть, конечно, и прекрасных людей, которые там работали: библиотекарей, библиографов, гардеробщиц, с которыми я общался почти ежедневно.

Потом и одновременно с этой библиотекой в моей жизни была Публичная библиотека для студентов на Фонтанке. Помню, как я штудировал там Сартра, которым одно время увлекался и о котором писал курсовую работу на 2-м курсе. Особенно мне запомнился предпринятый мной штурм его трактата 1943 года «Бытие и ничто», который там был только в микрофильмированном виде, что, конечно, затрудняло чтение. Не уверен, что мне удалось тогда разгрызть этот твердый орешек, но сам процесс разгрызания, то есть попытка разобраться в этом трактате, запомнился надолго.

<<1 2 3 4 >>

На страницу:

Перейти

2 из 4