Огни Вальмера
Селиться он попросился на пятую палубу — заплатив дороже, чем планировал. В кассе ему повезло: одна каюта в нужной зоне освободилась — пассажир в последний момент отказался от поездки. О совпадениях Воль старался не думать. В его работе они иногда случались. Сегодня — пошли навстречу.
Каюта пятьсот семнадцать была в семи дверях от пятьсот двенадцатой. Достаточно близко, чтобы слышать движение в коридоре. Достаточно далеко, чтобы не пересекаться у лифта чаще, чем нужно.
Воль вошёл, закрыл дверь, повернул задвижку.
Каюта оказалась приличнее, чем он рассчитывал. Не люкс, но и не из дешёвых. Кровать у одной стены, маленький письменный стол у другой, овальный иллюминатор с толстым стеклом, в котором сейчас виднелся причал и кран в отдалении. Узкий шкаф, дверь в санузел. Запах нового белья.
Воль положил сумку на кровать, не разбирая. Прошёл в санузел, умылся холодной водой и долго смотрел на себя в зеркале. Лицо было такое, к которому он привык за двадцать лет. Усталое лицо человека, у которого скоро будет ещё одно дело.
Он вытер руки, вернулся, открыл сумку.
Внутри было немногое: смена белья на четыре дня, бритвенный набор в кожаном футляре, тёмно-синяя записная книжка с резинкой, два карандаша, потёртый кошелёк с наличными — настоящими, не из банковского аванса, — и плоский конверт с фотографией. Воль вынул её, посмотрел ещё раз и убрал во внутренний карман пиджака.
Потом подошёл к иллюминатору.
Внизу копошился порт. Маленькие фигурки в оранжевых жилетах катили тележки с багажом, ползли вверх и вниз по трапу. У дальнего конца причала уже подъезжали такси с опаздывающими. Воль смотрел вниз без интереса — следил не за людьми, а за ритмом. Когда главные пассажиры начнут подходить. Когда трап будет самым многолюдным.
Сел к столу, открыл записную книжку, написал на чистой странице одно слово: «Расчёт». Под ним — три строки:
«Каюта 512, пятая палуба. Едет с другом. Деловая поездка в Вальмер.»
«Бар “Полярная”, шестая палуба, кормовая часть — нейтральная точка.»
«Ресторан “Зелёный зал”, третья палуба — общее пространство.»
Закрыл книжку. Это была разметка. Не сама работа — её скелет.
Прошло какое-то время. За иллюминатором посерело — солнце, ненадолго пробившееся между туч, снова ушло за облака.
В дальнем конце коридора негромко тренькнул лифт.
Воль это услышал. Поднялся, не торопясь. Подошёл к двери, бесшумно положил ладонь на ручку, прислушался.
Шаги по ковру. Двое. Сумки.
— …Соседи, — обрадовался один голос. Молодой, громкий, с лёгкой хрипотцой пьющего человека.
— Через коридор, — ответил второй. Низкий, сдержанный.
— Считай, соседи.
Воль выдохнул. По интонации — те самые. Шумный и тихий. Но в какую именно дверь они зайдут, со слуха было не определить.
Он быстро снял с крючка пиджак, надел, проверил карманы — паспорт, бумажник, фотография — и взялся за ручку. Шаги ещё не дошли до его участка коридора. Несколько секунд у него было.
Воль вышел.
Коридор в его сторону был пуст. Двое были ниже, у поворота от лифта. Воль повернулся спиной к лифту, лицом к своей двери, опустил руку в карман — стал искать ключ-карту. Карта была у него, конечно. Он её просто перекладывал из одного кармана в другой.
Шаги приближались.
Воль не поднимал головы. Один шёл впереди, ровно, спокойно. Второй — за ним, продолжая говорить. Воль продолжал рыться в кармане.
Шаги дошли до пятьсот двенадцатой и остановились — метрах в десяти от него. Тихий щелчок ключ-карты. Дверь открылась. Низкий голос сказал что-то короткое. Второй ответил. Дверь закрылась. Через секунду открылась другая, напротив, через коридор. И тоже закрылась.
Воль медленно, как бы наконец-то найдя карту, провёл ею по замку своей двери. Огонёк мигнул зелёным. Воль вошёл, закрыл дверь.
Постоял у двери секунду.
Низкий — Адриан. Шумный — спутник. Пятьсот двенадцатая. Та, что нужно.
Перед тем как открыть свою дверь, тот, что шёл первым, посмотрел в его сторону. Не подозрительно, не пристально — просто отметил: в конце коридора у двери стоит пожилой пассажир. Но отметил.
«Запомнил, — подумал Воль. — Этого было не избежать.»
Он снял пиджак, повесил на спинку стула, сел на кровать, прислонился к стене, закрыл глаза. До отплытия оставалось ещё какое-то время. Спать он не собирался. Просто ждал. Чтобы корабль вышел в море, чтобы пассажиры рассредоточились, чтобы эта первая встреча в коридоре осела, как пыль на полке.
Где-то наверху загудела сирена — длинно, протяжно, на весь корабль. «Аделаида» отходила от причала Селесты.
Воль не открыл глаз. Слушал. Сначала вибрация, прошедшая по корпусу. Потом приглушённый плеск воды за бортом. Потом ровное низкое гудение машин.
Он знал эти звуки. Не с круизов.
* * *
Бар «Полярная» располагался в кормовой части шестой палубы. Воль зашёл туда не сразу после отплытия, а после ужина. Сидеть в баре с одной только водой в первый час путешествия — это бросалось бы в глаза. А вот пожилой человек со стаканом воды после ужина — обычное дело. Так делали многие.
Ужин он провёл в «Зелёном зале», за маленьким столиком в углу, откуда был виден весь зал и оба входа. Заказал суп и рыбу. Ел медленно. Адриана и его шумного спутника в зале не было — видимо, они ужинали в бизнес-зоне, на пятой. Это Воля устраивало. На первый день общего стола ему хватало.
В «Полярную» он пришёл, когда за иллюминаторами уже стемнело.
Помещение было большое, полукруглое, с панорамным окном, выходящим на корму. За стеклом — чёрная вода и редкие огни на дальнем горизонте. Окно во всю стену делало бар похожим на огромный аквариум — только смотрели не на рыб, а из бара наружу, на тёмное движущееся море.
Людей было немного: пожилая пара у окна, двое мужчин среднего возраста за дальним столиком, несколько одиночек у стойки. Воль обвёл взглядом всех, не задерживаясь ни на ком, и сел за маленький столик ближе к стене — оттуда хорошо была видна и стойка, и вход, и большая часть зала.
Подошёл официант — молодой парень, тонкий, длиннорукий, с тем выражением лица, какое бывает у людей, отработавших уже несколько смен подряд. На бейджике значилось: «Сандро».
— Добрый вечер. Что закажете?
— Воду с лимоном.
— Только воду?
— Только воду. После ужина.
— Понял.
Сандро кивнул и отошёл. Через минуту вернулся со стаканом и поставил рядом маленький счёт на блюдечке.
— Расплачусь сразу, — сказал Воль и достал бумажник.
Он положил на блюдечко купюру. Она была больше, чем нужно. Намного больше. Положил её так, как кладут чаевые — ровно, без объяснений.
Сандро взял блюдечко. Опустил глаза на купюру. Поднял на Воля.
Воль ответил ему спокойно.
— Сдачи не нужно, — сказал Воль.
— Это слишком много за воду.
— За воду — да. А я ещё, может быть, попрошу о небольшой услуге. Завтра. Если согласитесь.
Сандро на секунду опустил взгляд на блюдечко. Потом снова поднял.
— Какой?
— Несложной. Просто поговорим.
Короткая пауза.
— Я подойду.
— Спасибо.
Сандро отошёл. Воль видел, как тот за стойкой передал блюдечко и купюру кассиру, что-то коротко сказал, кивнул. Потом обернулся — коротко глянул через зал, в сторону Воля. Воль на этот взгляд не ответил. Сидел, отвернувшись к окну.
Завтра Сандро либо придёт, либо не придёт. Если не придёт — Воль найдёт другого. Молодой, уставший, с лицом человека, у которого что-то болит за пределами этой работы. С такими обычно получается.
Воль отпил воды.
И в этот момент Адриан вошёл в бар.
Не один. С ним был тот самый шумный — крепкий, светловолосый, в светлом пиджаке, с громким смехом, который было слышно ещё в коридоре. Они подошли к стойке, заказали что-то, бармен кивнул. Адриан стоял спиной к Волю и не оглядывался. Это было хорошо.
Воль медленно отвернулся к окну и стал слушать.
Голос шумного был слышен отчётливо:
— …нет, я тебе говорю, я этого Серджио уже люблю. Знает дело. Не смотрит на часы. Главное — успеть за эти дни отдохнуть как следует. Потом будет некогда.
Адриан что-то ответил, но тише. Воль не разобрал.
— Да брось, успеется. Куда ты вечно торопишься. Море же.
Адриан снова сказал что-то — коротко, без выражения. Шумный хмыкнул и продолжил уже о другом — что-то про бармена, про какой-то столик, про что-то весёлое, что было утром. Воль не вслушивался. Главное он уже услышал: один говорит, второй молчит. Так оно почти всегда и бывает в таких парах.
Они взяли бокалы и пошли к свободному столику у окна — не рядом с Волем, но достаточно близко, чтобы слышать, если говорить громко. Шумный говорил громко. Это было его естественное состояние.
Воль чуть-чуть повернул голову — ровно на градус, не больше. Теперь он видел их краем глаза. Адриан сидел вполоборота, лицом к окну. Молодой. Слишком ровный для отпуска. Плечи расслаблены — но не той расслабленностью, что бывает у человека, который наконец выдохнул. Той, что бывает у человека, который давно научился не показывать напряжения.
«Та же осанка, — подумал Воль. — Из кафе.»
За стеклянной стеной медленно темнело. Море становилось гуще, тяжелее. Полоска Селесты на горизонте уже исчезла. «Аделаида» шла на север.
Воль допил воду и поднял руку. Сандро заметил сразу — Воль это отметил про себя — и подошёл, не спеша, как и положено хорошему официанту.
— Ещё одну?
— Ещё одну.
— Хорошо.
Сандро принёс стакан, забрал пустой. На этот раз Воль расплатился обычной купюрой, по счёту. Так и было задумано. Сандро уже знал, что бывает по-другому.
Адриан и шумный продолжали разговор у окна. Шумный что-то рассказывал, активно жестикулируя. Адриан слушал и иногда отвечал. Один раз он обернулся к залу — окинул его общим, скользящим взглядом, не задержавшись ни на ком. Скользнуло и по столику Воля. Воль в этот момент глядел в окно, держа стакан у губ.
Их взгляды не встретились.
Адриан отвернулся к шумному и продолжил разговор.
Воль очень осторожно выдохнул.
Это была обычная работа. Двадцать лет такой работы. Сидеть. Смотреть. Не быть замеченным. Ждать.
«Аделаида» шла дальше, и за её кормой темнело небо, и где-то далеко позади оставалась Селеста, и где-то впереди, через четыре ночи, был Вальмер, и между этими двумя точками в одном замкнутом пространстве сейчас находились все, кто имел отношение к этому делу. Никто из них уже не мог сойти раньше времени.
Воль поставил стакан на стол. Без звука.
За окном была вода. Много воды. И больше пока ничего.
Глава 5
Адриан вернулся в каюту поздно.
Он не был пьян — пил столько, сколько было нужно, чтобы в баре с Тео выглядеть как человек, который сидит в баре с Тео, и не больше. Сегодня нужного количества хватило надолго. Тео говорил, Адриан кивал и иногда смеялся короткой усмешкой без участия глаз. К концу второго часа Серджио уже протирал стойку с той вежливой выносливостью, с какой барменам полагается смотреть на постояльцев, не желающих расходиться.
— Пора, — сказал в какой-то момент Адриан.
— Куда?
— Спать.
— Спать сейчас — преступление.
— Спать сейчас — необходимость.
Тео что-то проворчал, но поднялся.
В лифте они молчали. На пятой палубе разошлись по своим дверям. Тео обернулся, что-то хотел сказать, передумал, махнул рукой. Дверь напротив закрылась.
Адриан вошёл к себе. Закрыл, повернул задвижку. Постоял у двери — те несколько секунд, которые он давал себе всегда, в любом номере, в любой каюте. Где двери. Где окна. Откуда какой звук. Где ты сам.
В каюте было прибрано. Постель раскрыта на одну сторону, свежее полотенце на стуле, маленькая лампа на столе горела сама — заходила Мариса по вечернему обходу. На столе, аккуратно подвинутая к центру, лежала книга.
Та самая.
Тёмно-синий переплёт. Потёртые углы. Маленькая. Мариса, наверное, выровняла её под край стола, как полагается. Адриан опустил руку, сдвинул книгу чуть в сторону, чтобы не лежала ровно посредине. Маленький бытовой жест, без смысла. Просто — теперь как он её оставил.
Снял пальто, расстегнул ворот рубашки, сел к столу.
Читать не собирался — последнюю книгу прочёл, кажется, три или четыре года назад, и не помнил, какую. Просто протянул руку и открыл, наугад, ближе к середине.
На правой странице, рядом с одним из абзацев, шёл тонкий карандашный штрих. Аккуратная скобка. Под ней, мелко, прижатое к самому краю, — чужой почерк. Несколько слов. Не разобрать с первого взгляда. Адриан и не разбирал.
Перелистнул дальше — там тоже. Карандаш не свежий, чуть размытый. Кто-то читал эту книгу давно и разговаривал с ней так, как разговаривают с близким, — короткими фразами на полях.
Что-то в нём шевельнулось.
Едва-едва — так бывает, когда задеваешь рукой ткань и в первое мгновение не понимаешь, ткань это или сквозняк. Адриан не успел понять. Закрыл книгу, положил её на стол.
Встал, выключил лампу.
В каюте стало темно — не до конца, потому что в иллюминаторе шёл слабый ночной отсвет от воды. Очертания стола и шкафа ещё угадывались.
Снял ботинки, лёг поверх покрывала, не разбирая постели, закинул руку под голову.
«Аделаида» шла ровно. Где-то по коридору прошли чьи-то шаги — не остановились ни у одной двери. Прошли мимо.
Он закрыл глаза.
* * *
В каюте родителей пахло лавандовым мылом из домашнего набора, который мать всегда возила с собой в дорогу, словно без него гостиничное полотенце не считалось своим.
Мира сидела на краю кровати, поджав одну ногу под себя, и смотрела, как мать раскладывает по углам каюты свои тряпочки. Кофта на спинке стула. Шарф на крючке у двери. На тумбочке — книга, которую мать читает уже два года и никак не дочитает. Те же вещи, что и десять лет назад. Так она всегда обживалась — не вещами, а мелкими шагами.
— Не сядь на платье, — сказала мать, не оборачиваясь.
Мира пересела повыше, разгладила складку.
— Не сяду.
— Только в чемодане его и помяла.
— Это куртка его помяла. Сверху лежала.
— Куртку положила ты.
— Платье тоже я.
Мать коротко хмыкнула и больше про платье не сказала. Это была её манера — последнее слово оставлять за собой, но без нажима, мягко, чтобы у собеседника не оставалось ощущения проигрыша.
Отец сидел на краю своей кровати, спиной вполоборота к иллюминатору, в очках, и читал программку рейса — тонкую серую брошюру с расписанием стоянок и адресами портовых служб, которую им выдали ещё при посадке. Читал медленно, ведя пальцем по строчкам, как читал когда-то контрольные своих учеников. Ночной отсвет от стекла ложился ему на плечо узкой косой полосой, остальное оставалось в тени.
— Помоги мне с сумкой, — сказала мать. — Не пойму, куда мы засунули лекарства.
Мира встала.
В углу у шкафа стоял большой тёмно-зелёный чемодан со сломанным колесом — общий, семейный. Рядом — её две сумки. Мать рылась в своей маленькой клетчатой, той, в которой у неё обычно лежало всё, чему не нашлось другого места.
— В клетчатой их нет, — сказала Мира.
— Должны быть.
— Я их клала в твою серую.
— В серой одни кофты.
— Значит, в чемодан.
Мать молча кивнула на чемодан. Это и был её способ сказать «достань». Мира опустилась перед ним на колени, открыла. Сверху лежали отцовские свитеры, под ними — мамин халат, ещё ниже — пакет с маленькой жестянкой и пачкой блистеров.
— Вот.
— Слава богу.
Мира оставила лекарства матери и взялась за свои сумки. У неё в дороге всегда был свой порядок: книги — в одну, мелочи — в другую, и каждая вещь жила на одном и том же месте от поездки к поездке. Это её успокаивало.
Она достала из верхней сумки стопку книг и переложила на пустой угол стола, чтобы потом перенести к себе.
Посмотрела.
Их было четыре.
Мира взяла стопку в руки, перевернула корешками к себе, как будто это могло что-то изменить. Зелёный сборник. Серый, с надписью по диагонали. Толстая в коричневом, с закладкой посередине. И светло-кремовая, новая, ещё не начатая. Четыре.
Тёмно-синей среди них не было.
Она положила стопку обратно на стол. Не сразу. Подержала ещё секунду, как держат на ладони то, что не хотят отпускать.
— Что? — спросила мать.
— Ничего.
— У тебя лицо.
— Какое лицо?
— Такое, какое всегда, когда у тебя что-то.
Мира коротко выдохнула.
— Книги не хватает.
— Какой?
— Маленькой. Синей.
Мать замолчала на полсекунды дольше, чем нужно. Этого было достаточно. Она знала, какой.
— Когда видела последний раз?
— В сумке.
— А сумку?
— В терминале.
Отец перевернул страницу программки. Не поднял головы. Но прислушался — Мира это почувствовала.
— Что в терминале? — спросил он.
— Ничего, — сказала Мира. — Просто… там было тесно. Я уронила сумку. Книги высыпались. Я их собирала.
— Кто-то помог?
— Нет.
Никто не помог. Мира не стала ничего добавлять. Один прохожий чуть не наступил на книгу, отдёрнул ногу, что-то буркнул и пошёл дальше — но это была не помощь, и пересказывать это родителям не имело смысла.
— Я их собрала, — сказала Мира. — Я даже пересчитала.
— Ну значит, не пересчитала, — мягко сказала мать.
— Я пересчитала.
— Значит, выронила потом.
— Может быть.
Мать кивнула и переложила пачку блистеров в свою маленькую клетчатую, как будто этим жестом ставила в разговоре точку. У неё была такая манера — заканчивать словами то, что словами не заканчивалось. Мира знала её с детства. Иногда от неё хотелось плакать. Иногда — за неё благодарить.
Отец опустил программку на колено. Снял очки.
— Городские не умеют извиняться, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. — Они привыкли, что за них извиняется чек.
Мать обернулась.
— Бен.
— Что — «Бен».
Отец помолчал. Сложил очки, положил на программку. Потом поднял голову и посмотрел уже на дочь — впервые за вечер прямо.
— Ты ничего не уронила, — сказал он. — Это он задел.
Мира кивнула, не поднимая глаз.
Это был его способ взять её сторону. Не утешить, не пожалеть — пересмотреть факты. Если факты теперь такие, значит, и переживать не о чем. Так он делал всегда, с самого её детства. Так делал и с её братом, пока было кому делать.
Мать смотрела на Миру — не на отца. Долго, ровно. Тот взгляд, который Мира знала наизусть и от которого давно не пряталась: бесполезно. Мать видела её насквозь и про брата думала каждый день, и про книгу поняла сразу — какую именно. Но вслух не назвала. И слава богу, что не назвала.
— Найдётся, — сказала мать.
— Не найдётся.
— Тогда так.
Мать сказала это просто. Без сочувствия, без утешения. И Мира была ей за это благодарна больше, чем за все мягкие слова, которые могла услышать. «Тогда так» — это была их семейная фраза. Её придумал отец много лет назад, ещё до всего. С тех пор у них этим словом закрывалось всё, что нельзя поправить.
Мира подошла к иллюминатору. Отец сидел в полушаге от неё, у изголовья своей кровати, не повернулся. Только через секунду, не глядя, коротко тронул её локоть костяшками пальцев — сухим, тяжёлым касанием — и тут же снова опустил руку на программку.
Это было больше, чем он позволял себе за долгое время.
Мира посмотрела в стекло.
Снаружи была чёрная вода — далеко внизу, гладкая, без блеска. Огней не было ни на горизонте, ни ближе. Только слабая белая полоса вдоль борта — тонкий след, который тут же таял. Стекло было толстое и от каютной лампы слегка отсвечивало изнутри, и в этом отсвете Мира увидела своё лицо — наложенное на воду, полупрозрачное, не совсем своё.
Она смотрела на это лицо долго.
«Не сегодня», — подумала.
Это была её фраза. Она научилась ей за эти годы. «Не сегодня» — значит, я знаю, что оно есть. И знаю, что сегодня я с ним не разговариваю. Может быть, завтра. Может, послезавтра.
Сейчас — нет.
Где-то под корпусом ровно гудели машины, и «Аделаида» шла на север, и под ней было много воды, и над ней была ночь без луны. В стекле напротив Миры стояла Мира — чужая, прозрачная, наложенная на темноту.
Книга была где-то у кого-то. Без неё.
— Иди спать, — тихо сказала мать сзади.
Мира кивнула отражению.
И ещё постояла.
Глава 6
Утром Адриан проснулся раньше, чем собирался.
В каюте было ещё сумрачно — иллюминатор выходил на запад, и солнца здесь стоило ждать только во второй половине дня. Адриан полежал минуту, разглядывая потолок: белый, с маленькой круглой плафонницей посредине, ровно ничего интересного. Это его и устраивало.
«Аделаида» шла ровно. Никаких качаний, никакой тошноты — обещанная в брошюре «стабилизированная плавучесть» и вправду работала. За дверью, в коридоре, прокатилась тележка — колёсики дробно вздрагивали на стыках ковра. Кто-то из персонала начинал утренний обход.
Адриан встал, умылся холодной водой, побрился. Перед зеркалом задержался дольше, чем нужно, — просто посмотрел на своё лицо. Ничего нового. То же лицо, с короткой светлой щетиной, которую он отращивал неделями и сбривал, когда надо было выглядеть «семейным». В Вальмере придётся сбрить. Сейчас — рано.
Завтракать в каюте не хотелось. Подниматься в «Зелёный зал» — тоже: там был Тео, а Тео по утрам становился сноснее только после первого мартини, и Адриану не хотелось присутствовать при этой химической реакции. Он оделся, спустился палубой ниже, взял в маленьком буфете кофе навынос — горький, слишком горячий, в картонном стакане — и пошёл искать место потише.
Коридор пятой палубы он покинул не сразу. В дальнем конце, у поворота к лифту, стоял пожилой мужчина в плохо сидящем пиджаке и читал расписание на стене.
Адриан задержал на нём взгляд.
Тот же. Тот же, что вчера. Не повернул головы — просто водил пальцем по строчкам, как читают вокзальные доски. Седой висок, опущенные плечи человека, для которого этот корабль — никакая не радость, а просто очередное место, где придётся провести четыре дня.
«Дважды», — отметил Адриан про себя.
Не как тревогу — как соринку в обуви, в которой он ещё не разобрался. Один раз — случайность. Два раза в одном коридоре — статистика. Три раза будет уже фактом. Но три раза ещё не было.
Он прошёл мимо, не глядя в его сторону, к лифту. В зеркале мельком увидел своё отражение — высокий, тёмный, непривычно собранный к утру. Отвёл взгляд.
Лифт пошёл вниз.
На второй палубе Адриан вышел и направился по указателю в сторону библиотеки. Идея была простая: посидеть час там, где Тео его не догадается искать. В библиотеку Тео не зашёл бы, даже если бы там подавали мартини. У них с книгами были разные часовые пояса.
* * *
Библиотека на «Аделаиде» оказалась лучше, чем Адриан ожидал.
Не большое модное пространство со стеклянными полками и точечной подсветкой — а маленький, чуть подзабытый зал, в котором всё было сделано тогда, когда корабль строили. Тёмное дерево по стенам, низкие шкафы со стеклянными дверцами, на полках — книги в выцветших переплётах, расставленные не по алфавиту, а по чьему-то давнему и непрозрачному принципу. Несколько кресел вокруг низкого журнального стола. У окна — два маленьких столика с лампами под зелёными абажурами. Запах был приятный: старая бумага, лак, и где-то очень слабо — кофе, который, видимо, время от времени приносили сюда с верхних палуб.
Народу почти не было. У дальней стены, в кресле, сидел старик с газетой — настолько неподвижно, что Адриан секунду сомневался, дышит ли он. На диване устроилась женщина средних лет с журналом мод — листала медленно, машинально, не глядя в страницы. И у одного из столиков под зелёной лампой сидела она.
Адриан остановился на полшаге.
Не от удивления. Удивляться было бы непрофессионально — на корабле в четыреста пассажиров вероятность увидеть знакомое лицо за четыре дня близка к единице. Просто пауза, чтобы решить, что делать.
Мира сидела вполоборота к нему, не подняв головы. Перед ней лежала раскрытая книга — не та, не синяя, а большая, в матовом коричневом переплёте. Рядом — блокнот и карандаш. Она читала и одновременно что-то выписывала, не глядя на бумагу, как пишут люди, давно привыкшие к своей руке.
Светловолосая. В том же льняном платье, что и в терминале, — или, может, в другом таком же. Поверх — серая кофта, домашняя, не на корабль. Будто она достала её из чемодана вчера, потому что в каюте было холодно, и так в ней и осталась.
Адриан медленно повернул голову, как поворачивают её, когда оглядывают зал из вежливости, и пошёл к ближнему шкафу.
Книга была у него во внутреннем кармане. Утром он сунул её туда не задумываясь — привычно, как сунул бы паспорт, — и вспомнил о ней только в лифте. Тонкая, лёгкая, под пиджаком её не было видно. «Пусть будет», — подумал он тогда. Не «отдам», не «при случае». Просто пусть лежит, как лежит.