Огни Вальмера
Адриан смотрел в проём.
За столом Лансенов всё вернулось к прежнему. Отец что-то говорил — коротко, не поднимая головы, и по лицу было видно, что говорит он не о Тео, а о чём-то своём, давнем, для чего Тео был только поводом. Мать слушала мужа и одновременно следила за дочерью — тем долгим боковым взглядом, каким матери проверяют, всё ли в порядке. Проверяют, не спрашивая.
А Мира смотрела в окно.
За окном было то же, что всюду на «Аделаиде» по вечерам: тёмная вода, тёмное небо, узкая полоса заката, дотлевающая на стыке. Она глядела туда — не пряча лица и не показывая его, просто отвернувшись к стеклу так, как отворачиваются люди, которым нужно несколько секунд побыть не за столом, а где-то ещё.
«Я еду молчать».
Адриан повторил это про себя. Фраза была хорошая — у него был профессиональный слух на фразы. Хорошая, потому что закрывала тему, никого не унизив. Тео ушёл не оскорблённым. Родители не вмешались. Никто не повысил голос. Три слова — и человека мягко отвели на расстояние.
Он сам так умел. Отводить людей, не делая им больно, — одно из первых умений в его работе и одно из самых ценных. Только он отводил, чтобы что-то скрыть.
А она сказала правду. Коротко, законченно, без второго дна. «Я еду молчать» — это было не прикрытие, а описание. Ей не пришлось ничего изобретать.
Адриан давно не говорил людям правду затем, чтобы они отошли. Он и забыл, что так можно.
Он смотрел на её отвёрнутый к стеклу профиль и чувствовал то, что не любил называть, — лёгкое, тянущее, как тянет недоделанное дело. Что-то лежало у него не на своём месте.
Потом он понял, что именно.
Книга.
Он не взял её на ужин — оставил в каюте, на столе, под расписанием стоянок, корешком вниз. Тонкая, тёмно-синяя. С чужим карандашом на полях. Утро, библиотека, зелёная лампа — всё это сегодня уже было, и за всё это время книга так и не перешла из его кармана в её руки. Момент не сложился. Точнее, Адриан не дал ему сложиться: нашёл доводы, по одному, аккуратно — как всегда находил доводы в ту сторону, куда ему было удобно идти.
Удобно было оставить книгу у себя. Пока книга у него — есть повод. А повод в его работе держат при себе до последнего.
Мысль была правильная. Профессиональная. И впервые она ему не понравилась.
Потому что книга была не повод. Книга была её. Кто-то прошёл по этим полям карандашом — не он и, Адриан чувствовал это всё яснее, не она сама, кто-то третий, чьей рукой он не имел права распоряжаться. Он держал у себя чужую вещь и прикидывал, когда её удобнее вернуть. Как держат не вещь, а карту.
Тео что-то спросил. Адриан ответил — что-то, что подошло, не глядя.
За окном дотлела последняя полоса заката. Стекло стало зеркалом: теперь в нём отражался зал, лампы, спины — и где-то там, маленькая и перевёрнутая, бизнес-зона. Может быть, и он сам.
Мира отвернулась от стекла к родителям. Что-то сказала матери — и мать на секунду накрыла её руку своей.
Адриан отвёл взгляд.
Он доел рыбу, которую больше не чувствовал на вкус, выслушал у Тео конец истории про вторую скрипку и согласился, что да, корабль большой и людей на нём много. Снаружи он был спокоен. Внутри — почти. Только одна мысль стояла теперь ровно и не уходила, как стоит уже принятое решение — ещё до того, как ты признался себе, что его принял.
Завтра он отдаст ей книгу.
Не при случае. Не когда сложится. Завтра.
Глава 8
После ужина Тео ушёл в «Полярную».
Он позвал и Адриана — без особой надежды, для проформы, как зовут, чтобы потом сказать «я звал». Адриан отказался, и Тео не стал настаивать: на вечер у него были вторая скрипка, недопитая бутылка и весь корабль, и в этот список Адриан со стаканом воды плохо вписывался. Они разошлись у лифта. Тео поехал вверх, Адриан — к себе.
В каюте он не стал зажигать верхний свет. Сел на край кровати, в полумраке, и какое-то время сидел просто так.
Книга лежала на столе. Там же, где он её оставил, — под расписанием стоянок, корешком вниз. Тёмно-синий переплёт в свете иллюминатора был почти чёрным.
«Завтра», — сказал он себе ещё вчера. Сказал твёрдо, как говорят о решённом.
Теперь это «завтра» наступило — и Адриан снова его отодвигал. Не вслух, не споря с собой: он давно заметил, что спор с собой слишком хорошо слышен. Он отодвигал телом. Сидел и не вставал, смотрел на книгу и не брал её, находил себе дело, не делая ничего.
Это он за собой знал. Так оттягивают не трудное дело, а простое — то, после которого что-то изменится, и непонятно, в какую сторону.
Адриан встал. Взял книгу со стола — она легла в ладонь привычно, лёгкая, он уже знал её вес наизусть, — и положил во внутренний карман пиджака. Не «чтобы отдать». Чтобы хотя бы носить с собой, а не делать вид, что её нет.
В каюте было душно. Это он мог себе признать — здесь, без Тео, который бы тут же объявил победу. Душно. Надо было выйти на воздух.
* * *
Коридор пятой палубы в этот час стоял пустой.
Бра вдоль стен горели вполнакала — корабль на ночь приглушал свет, и красноватый ковёр в полумраке делался темнее, гуще, как остывающий уголь. Где-то далеко, у лифта, работал телевизор за чьей-то дверью — невнятный говор без слов. Адриан пошёл к лифту, ступая по ковру неслышно.
У поворота, в семи дверях от его собственной, стоял человек.
Адриан узнал его прежде, чем разглядел. Узнал по плечам — по тому, как они висели: опущенные, без напряжения, плечи человека, который давно никуда не торопится и не ждёт от вечера ничего хорошего. Пожилой. Седой висок. Плохо сидящий пиджак — даже сейчас, на ночь глядя, застёгнутый.
Тот самый. Из коридора вчера. Из коридора сегодня утром.
Он стоял у своей двери и возился с ключ-картой — вставлял, вынимал, вставлял снова, как возятся с замком, который капризничает. Лица он не поднял. Когда Адриан проходил мимо, человек как раз наклонился ближе к скважине, будто хотел разглядеть её в полумраке, и Адриан увидел только седой висок и краешек уха.
«Трижды», — отметил Адриан.
Он шёл дальше, не сбавляя шага, ровно, как идёт человек, которому просто нужен лифт. Но внутри что-то коротко напряглось — не тревога ещё, а её первый признак, лёгкий, как сквозняк под дверью.
Три раза в одном коридоре. Утром он сам себе сказал: три раза будет фактом. Вот они, три.
И всё-таки факт не складывался до конца. Адриан попробовал собрать его на ходу, у лифта, нажимая кнопку, — и не смог. Человек был никакой. Вот в чём была заминка. Не молодой и не крепкий, не цепкий, не из тех, кого посылают следить. Усталый пожилой пассажир, который ездит этим кораблём, потому что куда-то надо ехать. Возится с замком. Читает расписание на стене. Селеста таких выпускала тысячами — мужчин на исходе пути, в выглаженных дешёвых пиджаках, едущих к родне, или от родни, или просто едущих.
И всё же лицо.
Лицо что-то задевало. Не имя — имени не было, — а само лицо, его покрой: длинное, с тяжёлыми веками, с этой седой прядью у виска. Адриан как будто уже видел его — не на корабле, раньше, в другом месте, в другом свете. Где — не вспоминалось. Память подавала лицо и не подавала к нему ничего: ни города, ни года, ни повода.
Лифт пришёл. Адриан вошёл, нажал верхнюю палубу.
«Соринка», — решил он, глядя, как сходятся двери. Так он называл про себя то, что мешало, но ещё не доказало своего права мешать. С соринкой разбираются, когда есть время остановиться. Сейчас времени не было — был вечер, тяжёлая голова и одно желание: подышать. Лицо пожилого человека он отложил на потом. Разберётся завтра.
Лифт пошёл вверх.
* * *
Наверху было холодно и хорошо.
Дверь на открытую палубу подалась туго, с придыханием уплотнителя, и ветер вошёл в проём сразу, весь, — плотный, солёный, ощутимо живой после коридорной духоты. Адриан на секунду остановился на пороге, привыкая. Потом вышел и притворил дверь за собой.
Верхняя палуба ночью была почти пуста. Длинная, обшитая светлым тиком, она тянулась вдоль борта; по одну руку — белая надстройка с тёмными окнами, по другую — поручень, а за ним ничего, чёрное на чёрном, море и небо без шва между ними. У стены под брезентом стояли сложенные шезлонги. Фонари вдоль поручня горели редко, с большими провалами темноты между ними. В этих провалах открывалось небо. Не городское, без подсветки снизу — настоящее. Звёзд было так много, что они уже не походили на отдельные точки.
Адриан прошёл к поручню. Положил на него руки — латунь была холодная, мокрая от ночной взвеси, — и постоял, глядя вниз, туда, где вдоль борта корабля бежала, светясь, длинная полоса вспененной воды.
Здесь было чем дышать. Голова, тяжёлая весь вечер, понемногу прояснялась — так светлеет комната, когда открывают окно.
Он простоял так, наверное, минуту, прежде чем понял, что на палубе не один.
В стороне, дальше по борту, у самого поручня, в провале между двумя фонарями стоял ещё кто-то. Адриан увидел сначала не человека — движение: ветер шевелил что-то светлое, прядь или край одежды. Он повернул голову.
Женщина. Спиной к надстройке, лицом к морю. Невысокая. Светлые волосы, распущенные, и ветер всё время сносил их в одну сторону, а она их не поправляла. Поверх платья — что-то крупной вязки, свитер, серый или бежевый, в темноте не разобрать; рукава натянуты на кисти. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела вниз, на воду.
Мира.
Адриан не удивился. Он уже устал удивляться на этом корабле — корабль был маленький, ночь длинная, открытых палуб всего две, и всё к этому шло. Он не удивился — он отметил, ровно и негромко, как отмечал всё: вот она.
И вместе с этим — почти сразу — внутри встал короткий привычный расчёт. Не злой, не корыстный, просто старый, отработанный, включавшийся сам, как свет от движения. Можно подойти. Книга в кармане. Повод лучше не придумаешь — ночь, палуба, двое случайно вышли подышать, и у одного с собой как раз чужая вещь. Сложилось идеально. Само.
И именно поэтому Адриан не сдвинулся с места.
Он не любил, когда всё складывалось слишком гладко. За такой гладкостью обычно кто-то стоял — случай, который потом предъявит счёт, или он сам. Сейчас стоял он сам. Весь вечер он носил книгу в кармане. Поднялся на палубу, где по вечерам гуляют. И вот повод лежал перед ним, готовый, — а подал его себе он же. От этого было неуютно. Будто он сам подстроил эту встречу, а теперь стоял в ней и делал вид, что она случилась без него.
Он мог уйти. Дверь была в двух шагах. Уйти, оставить книгу в кармане ещё на день, найти завтра повод почестнее. Так было бы правильнее. Чище.
Мира повернула голову.
Не вздрогнув, не быстро — так поворачиваются на чужое присутствие, которое уже какое-то время чувствовали кожей. Нашла его глазами через провал темноты между ними. Узнала — Адриан увидел это по тому, как она не сделала ничего: не отвернулась торопливо, не натянула вежливую полуулыбку, не превратилась в незнакомку. Просто посмотрела и оставила взгляд на нём, спокойно, как оставляют его на знакомом.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: