Во дворе зажглась переносная лампа. Люди потянулись к ней со своими телефонами, как когда-то тянулись к огню. Зоя Ильинична принесла кипяток в термосе. Мадина — лепёшки. Кто-то выставил варенье, и разговор постепенно перестал быть собранием.
Анна записывала номера телефонов. Семён стоял рядом и смотрел, как мать разговаривает с Русланом о том, где дешевле покупать картошку. До этого вечера она знала о восемнадцатой квартире только то, что там громко закрывают дверь.
— Что? — спросила Анна, заметив его взгляд.
— Думаю, сколько лет мы тут жили и ничего не знали.
— О чём?
— Друг о друге.
Она закрыла тетрадь.
— Чтобы познакомить людей, у нас обычно сначала портят им условия.
На столе лежали семьдесят три имени. Семён провёл пальцем по краю листа. Среди них не было должностей, коэффициентов, оснований и промежуточных состояний. Только люди, которым вечером хотелось включить свет.
Потом к столу подошёл невысокий мужчина с аккуратной бородкой. Он жил на первом этаже и всё собрание молчал.
— Я не буду подписывать, — сказал он.
— Почему?
— Мне обещали переселение.
Семён посмотрел на него.
— Кто?
Мужчина не ответил сразу.
— Вы же понимаете, — произнёс он, — если дом признают, переселение отменят. Я тридцать лет в сырости живу. Вы хотите, чтобы я ещё тридцать доказывал, как мне здесь хорошо?
Глава 5. Совещание по живым вопросам
Борис Артемьевич Фанфаров любил совещания, на которых все понимали, что он имеет в виду. Для достижения этого результата он заранее рассылал, что имеет в виду.
Во вторник в девять утра руководители подразделений собрались в овальном зале администрации. Зал первоначально был прямоугольным, но после реконструкции овальным стало название. На форму помещения средств не хватило.
Фанфаров сидел во главе стола, под экраном с надписью «Складень. Версия лучше». На нём был светлый костюм, плохо приспособленный к реальной погоде и прекрасно — к презентации. Возле локтя лежали очки, которыми он не пользовался: они обозначали, что мысли настолько серьёзны, что могут потребовать оптики.
— Коллеги, — сказал он, — до открытия двенадцать дней. Вернее, уже одиннадцать. Время работает на нас, но медленно.
Начальник транспортного отдела поднял глаза от телефона.
— Мы можем увеличить частоту.
— Чего?
— Вы правы, Борис Артемьевич. Продолжайте.
Семён сидел у стены. Его непосредственный начальник, Эдуард Захарович Ведомов, взял его на совещание как специалиста по устранению мелких возражений. В обычное время Семён справлялся хорошо: умел сформулировать проблему так, чтобы она переставала портить настроение присутствующим.
Сегодня в папке у него лежали семьдесят три имени.
На экране появился проект парка. Люди на визуализации были стройны, умеренно молоды и никуда не торопились. Ни у кого не было сумки с картошкой. Даже собака шла с выражением согласованного интереса.
— Здесь, — сообщил руководитель проекта, — мы возвращаем городу реку.
— Откуда? — спросил Фанфаров.
— Из исторического русла в общественное пространство.
— Прекрасно. Возвращать — сильное слово. Люди любят, когда им возвращают. Даже если до этого не знали, что потеряли.
Ведомов кивнул и сделал пометку. Он записывал удачные фразы начальника с такой скоростью, будто боялся, что те будут отозваны.
— Есть небольшая техническая сложность, — сказал Семён.
Ведомов медленно повернул голову.
— Мы после, Семён Эммануилович.
— После открытия может быть поздно. На участке стоит жилой дом.
Наступила тишина. Она была не тревожной, а раздражённой: кто-то внёс в обсуждение объект, не прошедший регистрацию участников.
— На каком участке? — спросил Фанфаров.
Семён показал.
Руководитель проекта приблизил изображение. На месте дома красовались камыши и человек на деревянном настиле.
— Здесь нет дома.
— На картинке — нет. На Речной — есть.
— Вы по какой версии смотрите?
— По последней физической.
Фанфаров взял очки, подумал и положил обратно.
— Вы хотите сказать, мы проектировали парк на людях?
— На карте людей не было, — поспешно ответил Ведомов.
— А вы проверяли?
— Карта прошла проверку.
— Кем?
Ведомов не посмотрел на Семёна, и от этого стало хуже, чем если бы посмотрел.
Семён вынул список.
— Семьдесят три человека. Отключён свет. В пятницу планируется прекращение водоснабжения. Нужен временный запрет работ и восстановление адреса.
Фанфаров пролистал бумаги.
— Людей надо защитить, — сказал он. — Безусловно. Но нельзя допустить, чтобы защита людей сорвала проект, который делается для людей.
Руководитель проекта облегчённо потянулся к стакану.
— Можно скорректировать границы, — предложил Семён.
— На этой стадии? — спросил тот. — У нас уже ролик готов.
Фанфаров посмотрел на него поверх не надетых очков.
— Ролик, конечно, важен. Но человеческий вопрос важнее.
Все согласились. Теперь оставалось найти такой способ решения человеческого вопроса, при котором ролик не пострадает.
— Сколько квартир? — спросил мэр.
— Двадцать четыре.
— Переселить.
Ведомов осторожно напомнил, что фонд временного размещения занят.
— Чем?
— Гражданами, Борис Артемьевич.
— Почему мне не докладывали?
— Докладывали. Вы поручили обеспечить заселение.
— Значит, поручение выполнено. Это хорошо. Теперь обеспечьте решение.
Начальник финансового отдела закашлялся. Его должность позволяла кашлять вместо слова «нет».
Семён сказал, что переселение требует времени, согласия, пригодных помещений. Он говорил спокойно, но чувствовал, как вокруг него возникает особое пространство. Так смотрят на человека, который в театре спрашивает, почему король одет в занавеску.
Фанфаров выслушал.
— Вы сами откуда?
— Из Управления городской достаточности.
— Я имею в виду — вы там живёте?
— Мать.
— А. Личная заинтересованность.
— В том, чтобы она не утонула.
Начальник транспорта поднял голову. Ведомов положил ладонь на стол. Кто-то перестал печатать.
Фанфаров некоторое время смотрел на Семёна. Потом неожиданно встал и подошёл к окну.
Во дворе администрации дворник сгонял лужу к решётке, забитой листьями. Вода упрямо возвращалась. Дворник работал не по показателям и потому выглядел усталым.
— Мою мать однажды тоже переселяли, — сказал мэр. — Из барака. Она плакала. Я думал, от радости. Потом понял: боялась, что на новом месте никто не знает, как звали моего отца.
Семён не ожидал этой фразы.
Фанфаров повернулся.
— Создаём комиссию. Вы, Перепланин, войдёте. Ведомов — возглавить. Разобраться без шума, людей не обидеть, сроки сохранить.
Три последних требования он произнёс раздельно, чтобы было ясно: отказаться нельзя ни от одного.
После совещания Ведомов придержал Семёна за локоть.
— Ты чего добился?
— Комиссии.
— Вот именно. Теперь отвечать будем мы.
— А раньше кто отвечал?
Ведомов посмотрел на него с искренним удивлением.
— Раньше всё шло нормально.
Глава 6. Человек с положительной динамикой
Ведомов был не злым человеком. Злому пришлось бы получать удовольствие от чужих неприятностей, а Эдуард Захарович предпочитал о них не знать. Чужие неприятности мешали ему сохранять доброжелательность.
В кабинете он предложил Семёну чай, печенье и возможность сказать, что тот неправильно выразился на совещании.
Семён взял только чай.
— Мы тебя ценим, — начал Ведомов. — Ты специалист. И как специалист должен понимать: нельзя вытаскивать частный случай на уровень общей стратегии.
— Частный случай — семьдесят три человека.
— Тем более. Семьдесят три частных случая. Представляешь объём?
На подоконнике стояла искусственная орхидея. Секретарь поливала её по пятницам, потому что никто не решался отменить процедуру, включённую в перечень хозяйственных обязанностей.
Ведомов придвинул папку.
— Я посмотрел. Ситуация неприятная, но решаемая. Матери дадим квартиру. Есть служебная, хорошая. Лифт. Тепло. Тебе не придётся к ней через весь город ездить.
— Остальным?
— Не всё сразу.
— Почему ей первой?
— Потому что ты наш сотрудник. Мы своих не бросаем.
Семён посмотрел на печенье. Оно было разложено веером, как небольшая премия.
Предложение было разумным. Именно это делало его тяжёлым. Мать давно жаловалась на лестницу. В новом доме было бы проще. Он мог бы позвонить ей прямо сейчас и впервые за сутки сказать что-то хорошее.
— А дом?
Ведомов вздохнул.
— Семён, есть вопросы, которые решаются, и вопросы, которые расширяются. Не надо расширять решаемый вопрос.
— Вы предлагаете убрать из списка мою мать?
— Я предлагаю убрать из её жизни проблему.
— За счёт того, что я перестану говорить об остальных.
Начальник откинулся на спинку.
— Ты всё время формулируешь так, что со мной невозможно согласиться приличному человеку. А я, между прочим, тоже приличный человек.
В этом была своя правда. Семён работал с ним одиннадцать лет. Ведомов давал отпуск, когда заболевал сын. Подписал материальную помощь после похорон отца. Ни разу не повысил голоса при посторонних. Он не был чудовищем. Просто его доброта имела пропускной режим.
— Я подумаю, — сказал Семён и сразу почувствовал облегчение.
Ведомов улыбнулся.
— Вот. Уже конструктивно.
В коридоре Семён остановился у окна. Внизу дворник всё ещё гонял воду. Теперь решётка была чистой, но вода не уходила: засор находился глубже. Семён знал этот вид работы. Сверху всё правильно, поэтому виноват человек с метлой.
Позвонила бывшая жена.
— Ты Тимофея сегодня забираешь?
Он совсем забыл.
— Да. Во сколько?
— В шесть. Как мы договаривались.
— Извини, у меня тут…
— Я знаю. Работа. У тебя она никогда не заканчивается, но почему-то всегда начинается перед тем, как нужно что-нибудь сделать дома.
Они развелись два года назад без громких ссор. Ссоры хотя бы предполагали, что оба ещё рассчитывают достучаться. У них постепенно установилось такое удобное взаимопонимание, при котором уже не требовалось разговаривать.
Тимофею было шестнадцать. Он рос быстро и как будто с некоторым недоверием к результату. Когда Семён приехал к музыкальной школе, сын стоял под козырьком с гитарой и ел яблоко.
— Ты на двенадцать минут опоздал, — сказал он.
— Пробка.
— Я видел, ты из машины вышел с кофе.
— Кофе я купил раньше.
— Пап, я не следователь. Можно просто: опоздал.
Семён открыл багажник.
— Опоздал.
Сын положил гитару и сел впереди. Некоторое время они ехали молча. Потом Тимофей спросил:
— Бабушкин дом реально убрали?
— Из документов.
— Она мне звонила. Сказала, что теперь у неё дом без претензий на существование.
— Шутила.
— Она шутила, а голос был другой.
Семён крепче сжал руль.
— Ей предлагают квартиру.
— Круто. А Шурупову?
— Пока не знаю.
— Он мне велосипед собирал. Помнишь? Из трёх плохих один нормальный. Сказал: демократия деталей.
Семён улыбнулся, но ненадолго.
— Всё не так просто, Тим.
— Я в курсе. Это у вас взрослый пароль.
На светофоре Семён посмотрел на сына. Тот чистил ногтем кожуру яблока, застрявшую в зубах, и не выглядел нравственным судьёй. Просто задал вопрос и ждал ответа. От этого уклониться было труднее.
— Если бабушке дадут квартиру, — сказал Семён, — ей будет лучше.
— Конечно.
— Даже если остальным пока не дадут.
— Конечно.
Семён почувствовал, как у него с плеч снимают лишний вес.
— Но ты же можешь ей помочь и остальных не бросать, — добавил сын.
Загорелся зелёный. Сзади посигналили.
Семён тронулся слишком резко.
— Могу, — сказал он.
И впервые за день это короткое слово не было ни обещанием начальству, ни способом закончить разговор.
Глава 7. Отдел временной истины
Роза Матвеевна Строгорад работала в здании, которое жители называли старой прокуратурой, хотя прокуратура уехала оттуда пятнадцать лет назад. Название держалось лучше штукатурки: люди предпочитали ошибаться в географии, чем лишний раз произносить «Межведомственный центр верификации противоречивых состояний».
В приёмной стояли три стула. На среднем лежала табличка «Не занимать». Два оставшихся были заняты человеком и его ощущением безнадёжности.
Секретарь взяла у Семёна заявление, пролистала и нахмурилась.
— Вы просите признать факт проживания семидесяти трёх граждан?
— Да.
— Коллективное?
— У каждого своя квартира.
— Тогда индивидуальные обращения. Семьдесят три заявления.
Анна положила на стол копию схемы квартала.
— Мы просим приостановить действие акта до установления обстоятельств.
Секретарь посмотрела на неё с профессиональным неудовольствием: посетитель оказался знаком с дверью, которую полагалось долго искать.
— Внеплановое обращение?
— Обстоятельства не согласовали с нашим графиком.
Из-за двери прозвучал низкий женский голос:
— Пусть войдут. Если ещё десять минут будете классифицировать, они успеют стать историческими.
Строгорад сидела за столом без компьютера. Компьютер стоял на отдельной тумбе, как прибор, полезность которого признают, но к семье не допускают. Ей было около шестидесяти. На ней был тёмный жакет и брошь в виде маленькой улитки.
Семён невольно посмотрел на брошь.
— Подарок коллег, — сказала она. — Намёк на сроки. Коллеги теперь в других местах, улитка со мной.
Она прочитала заявление, не задавая вопросов. Потом перелистала копии и остановилась на странице с подписью Семёна.
— Это вы?
— Да.
— А здесь вы пишете, что действия должностных лиц привели к нарушению.
— Да.
— Любопытная процессуальная расстановка. Обычно человек приходит с уверенностью, что должностное лицо — это кто-то другой.
Семён почувствовал, как горят уши.
— Я подписал общую методику.
— Не объясняйтесь раньше вопроса. Это мешает услышать ответ.
Она повернула к нему лист.
— Вы готовы подтвердить ошибочность своего согласования письменно?
Он посмотрел на Анну. Она сидела неподвижно.
— Что это повлечёт?
— Проверку. Для начала.
— Дисциплинарную?
— Возможно.
— А восстановление дома?
— Возможно.
— Другого способа нет?
Строгорад сняла очки.
— Способы есть. Можно писать обращения, получать ответы, обжаловать ответы, уточнять обращения. Лет через пять мы с вами будем очень близки. Но воду пустят через десять дней.
Она открыла ящик и достала чистую бумагу.
— Для срочного вмешательства мне нужен не рассказ об ошибке, а основание считать решение ненадёжным. Подпись согласовавшего специалиста — такое основание. Вы можете уйти и подумать.
Семён взял ручку.
Он писал медленно. Слова «не проверил» давались тяжелее слов «не имел возможности проверить». Он начал со второй формулировки, перечеркнул, написал первую. Увидев исправление, Строгорад чуть заметно кивнула.
Анна смотрела в окно. Это было деликатнее поддержки.
Когда он закончил, ручка оставила на пальце синюю полоску. Семён потёр её большим пальцем, но чернила только размазались.
Строгорад прочитала объяснение.
— Теперь можно работать.
Она подошла к компьютеру и что-то напечатала. На экране появился круг ожидания. Строгорад смотрела на него терпеливо, почти с уважением к сопернику.
— Система обновляется, — сообщила она.
— Долго?
— Улучшается. Это неопределённая форма времени.
Она вернулась к столу и заполнила бумажное предписание: обеспечить сохранение существующего положения до завершения проверки, не предпринимать действий, создающих угрозу проживающим, предоставить сведения о фактической застройке.
— Это остановит работы? — спросил Семён.
— Это обяжет их объяснить, почему они не остановили работы. Не путайте. Объяснение иногда дороже остановки, но не всегда.
— А свет?
— Отдельное требование направлю. Сегодня.
У двери Анна спросила:
— Почему вы не боитесь?
Строгорад посмотрела на неё удивлённо.
— Боюсь. У меня дочь, кредит и давление. Просто если страх каждый раз считать доводом, до пенсии не останется других доводов.
Они вышли в коридор. Человек в приёмной поднялся.
— Получилось?
Семён посмотрел на предписание.
— Началось.
— Тоже неплохо, — сказал человек и освободил стул своему ощущению безнадёжности.
Глава 8. Правильный вид из окна
В среду в дом приехала комиссия. Перед её приездом двор подмели, возле мусорных контейнеров поставили два горшка с хризантемами и наклеили на входную дверь плакат «Спасибо за участие в изменениях». Люди ещё не участвовали, но им уже намекнули, что отказаться невежливо.
Комиссию возглавлял Ведомов. С ним были специалист по расселению, специалист по благоустройству, специалист по общественным ожиданиям и водитель, который единственный знал, где находится дом.
Семён встретил их у подъезда. Анна стояла рядом с папкой. Шурупов вынес табурет для протокола: стол отнёс обратно в подвал, поскольку дождь испортил людям достаточно имущества и без участия комиссии.
— Почему номер не восстановлен? — спросил Семён.
— Предписание касается существующего положения, — ответил Ведомов. — На момент его получения номера уже не было. Мы обязаны сохранять.
Шурупов тихо присвистнул.
— Ловко. Если б я так гайки крутил, они бы сами извинялись.
Комиссия осмотрела фасад. Специалист по благоустройству фотографировал дом так, чтобы в кадр попадала главным образом трещина. Специалист по расселению смотрел на него так, будто каждый кирпич сейчас просил у неё отдельную квартиру.
Мужчина с первого этажа, которого звали Аркадий Львович Крючков, вышел в пиджаке. Пиджак был старый, но выглаженный; это означало, что человек пришёл не ругаться, а быть услышанным.
— Я за переселение, — сказал он. — Запишите отдельно. У меня плесень. Жена после операции. Я не хочу жить в памятнике чужому детству.
Семён ощутил укол.
— Никто не предлагает оставлять всё как есть.
— Ты вчера говорил: сохранить дом.
— Пока не решат вопрос.
— Я шестой год слышу «пока». У него уже борода выросла.
Ведомов сразу повернулся к Крючкову.
— Вот конструктивная позиция жителя.
— Моя позиция — сухие стены, — ответил тот. — Не надо её к себе записывать.
Они поднялись на второй этаж. Нина Сергеевна приготовила чай и надела серёжки. Семён заметил, что обе на месте, и почему-то обрадовался.
Специалист по общественным ожиданиям спросила, нравится ли ей вид из окна.
— В целом, — сказала мать. — Кроме вашего автобуса. Он газон раздавил.
— Я имею в виду перспективу развития территории.
— В перспективе я хочу видеть яблоню. Муж посадил.
— Проектом предусмотрены новые насаждения.
— У них тоже будет мой муж?
Специалист записала: «Выраженная эмоциональная привязанность к существующей среде».
Семён заглянул в её планшет.
— Запишите: хочет сохранить яблоню.
— Это некорректная детализация.
— Для яблони корректная.
Ведомов предложил осмотреть квартиру. Нина Сергеевна открыла двери. В спальне стояла кровать, над ней — фотография мужа. На комоде лежали квитанции, очки и расчёска с выпавшим зубцом. Это были обычные вещи, которые человек оставляет там, где ему удобно, не предполагая, что однажды их будут оценивать как признаки пригодности.
— Вентиляция слабая, — сказал специалист по расселению.
— Сорок лет прошу прочистить, — ответила мать.
— Вот видите. Жильё не соответствует.
— Моим просьбам?
В кухне Ведомов задержался у лимона.
— Красивый.
— Бесполезный, — сказала Нина Сергеевна. — Но я его люблю. У нас дома это допускается.
Семён вышел вслед за начальником на лестницу.
— Свет когда?
— Вопрос рассматривается.
— В доме есть человек, которому нужен электрический подъёмник. Мать руками пересаживает взрослого сына.
Ведомов нахмурился.
— Почему вы сразу не сообщили?
— В списке. Квартира шестнадцать. Я выделил.
— Значит, отдельный случай. Надо было выделить отдельно от выделенного.
Семён вдруг так устал, что перестал подбирать слова.
— Эдуард Захарович, у нас удлинитель через дорогу. Один автомобиль — и всё. Вы хотите дождаться, когда кто-то упадёт, чтобы получить основание?
Ведомов посмотрел на него долго и недобро. Потом достал телефон.
— Это я. На Речной подключение восстановить. Временная схема. Нет, адрес потом. Напишите «объект комиссии». Я отвечаю.
Семён не сказал ничего. Через сорок минут в окнах загорелся свет.
Это было почти унизительно: вчера он объяснял, писал, собирал подписи, а сегодня оказалось достаточно трёх слов начальника. Но он увидел, как на третьем этаже женщина прижимается лбом к дверному косяку, пока подъёмник гудит в комнате, и чувство унижения стало неважным.
Ведомов тоже смотрел вверх.
— Я ведь не враг тебе, — сказал он.
— Знаю.
— Тогда зачем ты всё усложняешь?
Семён ответил не сразу.
— Потому что вы сейчас смогли. А вчера тоже могли.
Комиссия уехала, оставив хризантемы и лист ознакомления. Внизу листа было напечатано: «Возражений по существу проведённых мероприятий не имею».
Шурупов прочитал и взял ручку.
— Имею, — написал он крупно. — Но за свет спасибо.
Глава 9. Человек без жалоб
Леонид Павлович Подсчётов работал на четвёртом этаже административной пристройки, в комнате, которую из-за серверного шкафа называли машинным залом. В действительности там помещались шкаф, стол, стул и сам Леонид, если не вставал слишком резко.
На двери висела надпись: «Не выключать. Идёт процесс». Надпись появилась семь лет назад и с тех пор лучше всего описывала жизнь сотрудника.
Семён застал его под столом.
— Помочь?
— Если знаешь, зачем мы всё это делаем.
— Пока только куда вставить провод.
— Тогда рано.
Леонид выбрался, стукнулся затылком и сел. Ему было тридцать два. Он носил очки с одной новой дужкой и футболку, на которой когда-то было написано что-то умное. Надпись выстиралась, и теперь футболка выглядела мудрее.
— Я по Речной, — сказал Семён.
— Знаю. Весь отдел по Речной. Некоторые теперь против тебя по Речной.
Он открыл на экране карточку дома. Красная строка сообщала: «Объект неактуален. Связанные лица обслужены путём переноса».
— Можешь вернуть?
— Технически — да.
Семён выдохнул.
— Но?
— Молодец. Опытный пользователь.
Леонид показал историю изменений. Дом удалили после ночного обмена данных. Утром изменения подтвердил центральный реестр. Затем их разослали поставщикам услуг, планировщикам, картографам, фонду капитального ремонта и системе городского счастья.