1 2 3 4 5 ... 8 >>

Губернатор
Александр Андреевич Проханов

Губернатор
Александр Андреевич Проханов

Имперская коллекция
Новый роман Александра Проханова крайне актуален. Он написан в те дни, когда кругом назревают конфликты, падает экономика, человеческими душами овладевают уныние и разочарование. Главный герой романа – губернатор одной из русских областей, человек длинной воли. Однажды затеяв огромное дело, возмечтав о народном счастье, поставив себе, казалось бы, неосуществимые задачи, он всю жизнь тратит на их решение. Ему встречаются грандиозные трудности: его предают, на него пишут доносы, его почти убивают. Но его звезда, его заветная мечта помогают выстоять в грозный период русской истории. И он, подобно многим другим русским людям, выдерживает непомерное давление бытия, оказывается победителем.

Александр Андреевич Проханов

Губернатор

Роман

© Проханов А. А., 2016

© ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2016

Глава 1

Губернатор Н-ской губернии Иван Митрофанович Плотников дорожил своей фамилией. Она досталась ему от безвестного плотника, что ставил срубы для церквей, домов и колодцев. В фамилии звучала плотность, крепость, надежность, умение сплачивать, складывать воедино свои усилия и достижения. Так же катал венцы его предок, подбирая их один к одному, возводя звонкую смоляную избу. Плотогон вязал плоты, соединяя в крепкие связки танцующие на воде бревна, сплавлял их по рекам.

Среди государственных нестроений и хозяйственных неурядиц, изнурявших страну, среди неразберихи реформ и указов, от которых трясло заводы и корпорации, среди разболтанного и дурного управления, по вине которого падали самолеты и тонули корабли, сходили с рельсов поезда и взрывались ракеты, – губерния, где правил Плотников, казалась оплотом порядка и благополучия. Упорно и умело Плотников преодолевал разорение и бедность, доставшиеся от предшественников. Он обустраивал губернию. Ремонтировал дороги, строил жилье, открывал больницы, реставрировал старинные усадьбы. Появление каждого нового дома, каждого нового моста, каждого стадиона или плавательного бассейна он воспринимал как личное приобретение. Как свое собственное достижение, которое передавал в дар губернии, способствовал ее укреплению и процветанию. Он был садовник, который вживляет саженцы, ухаживает за ними, терпеливо ожидая будущего цветения. Садовник, а не лесоруб. Отмечал свой путь садами, а не просеками.

Главным его увлечением, его упорной страстью было строительство заводов. Изнуренные перестройкой, ограбленные лихоимцами, советские заводы лежали грудой развалин. Или чадно дымили, отравляя небо железными ядами. Жутко и болезненно скрежетали старые станки и поломанные краны, рождая тяжеловесных уродов.

Плотников не закрывал эти допотопные производства, ждал, когда умолкнет на них последний мотор, погаснет последняя сварка. Умерший завод распиливали на части, сваливали лом в плавильную печь. И в бесцветном металле плавилось изнуренное время. В кипящем тигеле таились образы новых машин и заводов.

Плотников искал за границей компании и фирмы, готовые перенести в Россию свое производство. Те промышленные новинки, которых не могло быть в отставшей России. Заманивал иностранцев, предлагал им всевозможные выгоды, налоговые льготы, безопасность и сбыт. Ему принадлежала новация, получившая название – «индустриальные парки». Среди пустошей, вблизи от шоссейных и железных дорог отводилась территория. Тянулись высоковольтная линия, газопровод, водовод. И на эту территорию, как на космодром, опускался инопланетный корабль. Немецкий автомобильный завод. Итальянская фармацевтическая фабрика. Корейское производство телевизоров. Один за другим заводы приземлялись целыми эскадрильями, компактные, серо-стального цвета, почти невидимые среди лесов и полей. Мимо них, незамутненные, продолжали течь реки. У заводских проходных цвели полевые цветы. Заморская цивилизация вживлялась в русскую почву, пускала побеги, множилась, сливаясь в живой покров. И это преображение происходило без надрыва, без скрежета костей, без истошной пропаганды. Плотников ставил заводы, как его предок ставил срубы, насыщая губернию этой изысканной цивилизацией.

Его успехи отмечала страна, замечал Кремль. Ходили слухи, что его призовут в Москву и предоставят высокий пост в правительстве, чуть ли не должность премьера. Ибо экономика нуждалась в новых дерзновениях, промышленность требовала новых лидеров, не похожих на говорливых и пустых неудачников, остановивших развитие. Плотников знал об этих слухах, относился к ним серьезно, ждал приглашения в Кремль. И продолжал рыскать по Европе и Азии, заманивал в свою губернию авангардные предприятия.

Он чувствовал свое предназначение. Чувствовал, что ему предстоят огромные свершения. Чувствовал приближение вспышки, которая озарит всю его жизнь. Готовился к поступку, которого ожидает от него множество людей, заблудших в сумерках бессмысленных дел, в лепете пустопорожних слов.

Он строил заводы и обустраивал губернию. Еще и еще раз уподоблял себя плотнику, который кладет венцы один на другой так, что рубленые пазы, набитые мхом или пенькой, не оставляют зазоров.

Но иногда ему чудилось, что зазор остается. Он ловил странный холодок неведомого сквознячка.

В свои пятьдесят он был крепок, высок, исполнен властной величавости и теплого дружелюбия. На большом открытом лице серые глаза смотрели внимательно, зорко, и волнение, радостное или горькое, угадывалось по крыльям носа, которые напрягались, бледнели.

Губы сохранили мягкость и свежесть, и только в уголках рта начинали темнеть едва заметные складки, из которых со временем потекут темные реки старости.

Сейчас он осматривал металлургический комбинат в десяти километрах от губернской столицы. Хозяин комбината Федор Леонидович Ступин, владелец заводов на Урале и в Нижнем Новгороде, шел рядом с ним моложавой походкой спортсмена. В его стальных глазах светились раскаленные точки воли, упорной страсти и жесткой непреклонности, позволявшей владеть и управлять могучим заводом.

Ступин готовил к пуску громадный цех по производству труб, столь необходимых сибирскому газопроводу. Сталелитейное производство уже работало, переплавляло металлолом в слитки, которые копились на складе, ожидая пуска трубного цеха.

Они шли в ревущем и дрожащем сумраке, среди малиновых отсветов и металлических запахов. Их источала электропечь – малиновый цветок среди мрака, с сочными лепестками и бесцветной сердцевиной.

Их сопровождали вице-губернатор Владимир Спартакович Притченко и главный инженер завода Коляда. Все четверо были в белых пластмассовых касках, придавших им сходство с экзотическими птенцами.

– Вчера, Федор Леонидович, приезжала экологическая экспертиза, – докладывал главный инженер Ступину. – Брали пробы воздуха, грунта, воды. Делали замеры в километре, в пяти, в десяти от комбината. Все в норме. Я им говорю: «Да у нас в цехах птицы живут. А они в дурном месте селиться не станут».

Главный инженер махнул вверх рукой, и Плотников увидел, как в малиновом зареве мелькнул голубь, вспыхнул стеклянным оперением.

Плотников, украшая губернию заморскими заводами, не просто умножал богатство вверенного ему края. Не просто заменял изношенную, израсходованную технику на восхитительные, невиданные в России машины. Он надеялся, что люди, обретая эти волшебные технологии, станут одухотвореннее и свободнее. Очнутся от гибельных лет, преодолеют поражение. Он улавливал в работе заводов энергии, преображающие утомленную страну.

Подходили товарные составы с металлоломом. Изрезанные, расплющенные останки машин высыпались на площадку гремящим колючим ворохом. В этой ржавой горе угадывались контуры разбитых автомобилей, измятые ковши экскаваторов, изуродованные железнодорожные рельсы. Виднелась танковая башня с помятой пушкой. Громоздились дырявые баки, сгоревшие трансформаторы, бортовина корабля с ватерлинией. Странно, нелепо, протыкая обломки, торчала чугунная рука безвестного памятника, словно последний взмах утопленника.

Электромагнитный кран, как присоска, всасывал обломки, переносил в бадью, и та уплывала в цех, сбрасывала их в зев печи. Черный зев напоминал могилу, куда падали железные мертвецы. Шли похороны убитых машин. Траурно звучали раскаты и лязганья цеха.

В печи, как в глухой пещере, слабо замерцало. Полетели зеленые и синие светляки. Раздался рык, словно в пещере проснулся разбуженный зверь. Полыхнула зарница, другая. И возникли три раскаленных клыка, три могучих электрода с пульсирующими белыми молниями.

Печь содрогалась и чавкала. Клыки рвали и давили железо. Огненная слюна хлюпала, растворяя обломки. Печь, словно пасть, жевала, хрипела, давилась. Черные комья таяли. Казалось, их слизывает красный мокрый язык. Печь наполнялась вязкой малиновой жижей, дышала красным дымом, сыпала искры.

Сталь кипела. В ней лопались бесцветные пузыри, взлетали вязкие всплески. Печь казалась огромной кастрюлей, в которой варилось варенье. Шлак бурлил и вздымался, как черно-красная пена. Трескался, и в трещинах возникала ослепительная белизна, золотое сияние.

В этой бесцветной белизне, в слепящем золоте исчезали все формы, утрачивались все названия. Души умерших машин улетали из печи розовым дымом. Оставался только свет, изначальная материя, как в первые дни творения.

Плавка завершалась. Из печи изливалась ленивая черно-красная лава. И следом ликующим золотым ручьем хлынул метал. Успокаивался в изложницах стеклянными брусками, дышащими, мягкими, как мармелад. Темнел, остывал, превращаясь в черные теплые буханки.

Черствые грубые слитки уходили на склад, и в каждом таились будущие изделия, – трубы газопроводов, подводные лодки, орбитальные станции. Или крохотная подковка на каблучке прелестной женщины, танцующей под хрустальными люстрами.

Обо всем этом подумал Плотников, слыша рокот кипящей стали.

Теперь они шли по громадному, уходящему вдаль цеху, где заканчивался монтаж оборудования. Как великаны, стояли тяжеловесные прессы. Круглились рольганги. Драгоценно вспыхивали электронные системы управления. Весь цех, по частям, был куплен в Италии, Германии, Японии. Могучая заморская техника была готова служить насущному русскому делу. Катать трубы для газопровода, соединявшего заполярный Ямал с Китаем. Бронхи, вдыхающие русский газ в китайские легкие.

– Федор Леонидович, к декабрю запуститесь? Поздравим вас с первой трубой? – обращался Плотников к Ступину, наблюдая, как монтажники в касках тянут связки разноцветного кабеля. – Мне дали понять, что на запуск может приехать президент. Этот газопровод – его личное детище. Его ответ дурной Европе.

– Мы стараемся, Иван Митрофанович. – Ступин смотрел на сочленения гидравлического пресса, словно мысленно гладил кожу огромного послушного животного. – Эта дурная Европа чинит препятствия. Отказывается продавать электронику. Приходится хитрить, добывать через третьи страны. Я тоже слышал о возможном приезде президента. Для нас обоих это будет событие.

Ступин смотрел, как движется под металлическими сводами портальный кран, и в крохотной стеклянной кабине, как летчица, поместилась крановщица. Оглашала гулкое пространство тревожным гудком.

Главный инженер и вице-губернатор приотстали, заглянув на пульт управления прокатного стана.

– Отдаю должное вашей энергии и вашей смелости, Федор Леонидович. – Плотников с удовольствием смотрел в открытое, волевое лицо Ступина, который жадно озирал убегающий в туманную даль цех. Словно стягивал воедино множество громадных машин и хрупких приборов, стальных великанов и хрустальных циферблатов. Молниеносный удар зрачков, и цех загрохочет, зашевелится, наполнится алой летящей сталью, звоном громадных труб. – Когда вы затевали комбинат, о восточном газопроводе только ходили слухи. Вы рисковали. А вдруг отложат строительство? И спроса на трубы не будет? И все ваше дело рухнет? Вы прозорливец, Федор Леонидович.

– А разве вы не рискуете? Разве наша русская жизнь – не риск? Нас с вами спасает вера в то, что Россия выстоит. Вера вознаграждается, Иван Митрофанович.

Они посмотрели один на другого, единомышленники и партнеры, оказавшиеся вместе среди непредсказуемых сотрясений.

– А правда ли, Иван Митрофанович, что вы можете переехать в Москву? Приедет президент и заберет вас в Москву?

– Я люблю мою губернию. Я начал здесь большое дело и должен его закончить. Мы построили за десять лет сто тридцать заводов. Так строили только при Сталине во время первых пятилеток, перед войной. Но тогда кости трещали и кровь лилась из разбитых носов. Мы же ставим заводы, как сажают деревья. В бюджете скопились деньги, и теперь я хочу вложить эти деньги в людей. В жилье, в дороги, в детские сады и больницы. У нас огромные планы. Зачем мне уезжать из губернии?

– Но ведь кто-то должен заниматься экономикой в целом. Эти, в правительстве, никогда производством не управляли. Не знают, как выглядит завод. Только меркантильные схемы. Только менеджеры. Ни одного инженера. Затолкали страну в темный мешок. Кто-то должен из мешка Россию достать.

Моментальная ненависть сдвинула брови Ступина, полыхнула в глазах фиолетовой тьмой. Он прикрыл веки, чтобы не обнаружить накопившуюся усталость, неприязнь, глухой ропот. Он возвел махину завода, словно сдвинул земную ось, среди несметных препон, зловредных проволочек, угрюмого противодействия.

– Спасибо вам, Иван Митрофанович. Вы мне ни в чем не отказывали. Если бы не вы, до сих пор здесь бы котлован с водой оставался и лягушки квакали. Вы душой за дело болеете. В России таких немного.

1 2 3 4 5 ... 8 >>