Вечный побег из паноптикума
— Простите, — выдавливаешь ты.
— Поосторожнее, — шипит он, не меняя положение тела, будто решает, есть ли у тебя право на извинение. Потом всё же поворачивается. Зубы гнилые, вместо глаз пустота. В этой пустоте, кажется, кто-то крутит рукоятку. Горб вибрирует, словно внутри него работает механизм. Ты отводишь взгляд.
Следующий крен не туда, куда ждёшь. Пол вместо привычного бокового качка поднимается, как палуба под волной. Толпа ухает назад. Ты удерживаешься и, сам не понимая зачем, подставляешь руки горбуну. Ладони ложатся на горб — липко, упруго, будто держишь чужой мешок с мокрыми документами.
— Шпашибо, — хрипит он.
— Велком, — отвечаешь ты. И это слово звучит не как шутка, а как штамп.Свет впереди становится ярче. Коридор расползается в холл. Потолок приподнимается, словно помещение делает вдох. На одной стене иллюминаторы — из них льётся тусклое марево, чужое и упрямое. На остальных — маленькие застеклённые проёмы. Над каждым — табличка без лишних букв, чтобы не спорили: «ОКНО».
Очередь разделяется, тянется к ним, как щупальца к кормёжке.Горбун выбирает левое. Его вызывают не словами — просто щёлкает задвижка. Твоё окно освобождается следующим. Ты подходишь, наклоняешься. Внутри темно и пахнет старым картоном.
– Фамилия? – сухо спрашивает чёрный провал.
– Обоснуев. – отвечаешь ты безликой пропасти.Из темноты вылезает скрюченная рука, протягивает бланк. Бумага влажная, как рыба, и так же воняет.Вверху печатными буквами:«Заявление о подтверждении предубеждения».Ниже — «Акт о готовности к шторму. Информационное обоснование».Внизу — место для подписи. Рядом с пустой клеточкой: «Согласен быть заранее убеждённым».
— А если я не предубеждён? — спрашиваешь ты и тут же слышишь, как вопрос падает на пол и пачкается.Скрипучий голос из окошка отвечает ровно, без злобы, без сочувствия:
— Тогда вы нарушаете регламент. Непредубеждённость — частный случай предубеждения. Подпишите акт или ждите следующего цикла.Слово «цикл» звучит так, будто гдето уже прокручивают ручку.Ты берёшь карандаш на верёвочке. Он тяжёлый, будто под пальцами не дерево, а свинец. Подпись выходит кривой: буквы то тонут, то всплывают. Ты возвращаешь бланк.Из окошка протягивают большой ключ с биркой «146».Металл холодный, но, кажется, помнит тепло чужих ладоней.
— 146 этаж, сектор Б7, — говорит голос. — Лифты далее по коридору. Следующий.
— Извините… — ты пытаешься вытащить ещё один ответ, но задвижка уже закрывается. Тебя отодвигает плечо очереди. Здесь всё происходит без диалогов, зато по расписанию.Лифты стоят в ряд, как шкафы. Каждый рассчитан ровно на одного, чтобы никто не делился ответственностью. Ты заходишь в свою кабинку-шкаф. Двери смыкаются мягко — слишком мягко для железа. На панели кнопки без цифр. Есть только замочная скважина и маленькая табличка: «СВОЙ ЭТАЖ».
Ты вставляешь ключ. Поворачиваешь.Лифт взмывает вверх так резко, что у тебя перехватывает дыхание.Уши закладывает. В груди чтото сжимается и отпускает — раз, другой, будто лифт проверяет, выдержит ли твоё сердце.
Ты не успеваешь стыдиться. Тошнота падает на пол, расплывается, как ещё одна подпись.Резкая остановка подбрасывает тебя. Голова ударяется о потолок. Он отвечает гулко, будто за ним пустота.Дверь открывается.
Ты выходишь в темноту.Над тобой чёрное небо с созвездиями в виде многохвостых свастик и диковинных пентаграмм. Под тобой крыша небоскрёба. Позади шахта лифта чуть больше того шкафа, в котором ты взмыл сюда. Двери захлопываются сразу, как только делаешь шаг, будто лифт недоволен тем, что ты вышел без печати.
Ветер обрушивается без предупреждения. Он не спрашивает, предубеждён ли ты. Ему плевать, он просто есть. Молния режет небо. И тут же — ливень, холодный, колючий, как мелкий канцелярский шрифт: везде, куда ни ткнёшься, будет больно. И гром, словно канонада начинающейся битвы.
Небоскрёб вздрагивает. Сначала чуть-чуть, затем ощутимо. Под ногами идёт глухая вибрация — пульс, который не принадлежит ни тебе, ни шторму. Будто где-то внутри здания, под бетонными слоями, бьётся огромное сердце, и ему нужен повод продолжать.
Ты хватаешься за выступ. Пальцы соскальзывают по мокрому бетону. Край крыши холодный и шершавый, как номенклатура «сектор Б7». Вокруг — другие небоскрёбы. Они стоят во мгле чёрными силуэтами. Ни в одном окне не горит свет.
Нигде не видно людей. И всё же ты чувствуешь: ты не один. Это ощущение похоже на чужое дыхание за спиной. Будто в очереди позади сипят чужие рты.Ключ в твоей руке внезапно становится тёплым. На бирке «146» цифры шевелятся. В голове всплывает не голос — строка, как на бланке:«УДЕРЖИВАТЬ. ДО ОТМЕНЫ».
Ты закрываешь глаза. Ты не герой; ты просто понимаешь, что падать неудобно, а спорить бессмысленно. Ты натягиваешь в себе то, что можно натянуть: убеждённость, злость, упрямство, стыд. Всё это смешивается и становится одним, тяжёлым и липким. Ты кидаешь это внутрь здания, как мешок с песком.
Небоскрёб кренится вправо. Ты, не думая, напрягаешься. Крен замедляется. Потом — влево. Ты упираешься. Ветер воет. Дождь бьёт в лицо. Ты держишь.Соседние башни тоже качаются. Качаются в такт, как будто связаны невидимыми канатами. Иногда канаты звенят внутри твоих зубов. Ты чувствуешь: если отпустишь — потянет не только твоё. Потянет всё. Это знание приходит без слов, как запах прелого гниения — просто есть.
Шторм на секунду стихает, будто проверяет, расслабился ли ты. И тут же бьёт сильнее. Здание резко клонится вперёд. Ты теряешь хватку. Внутри что-то трещит — не бетон, а твоя собственная «готовность». Ключ выскальзывает. Ты ловишь его, но вместе с ним ловишь пустоту под собой.
Ты открываешь глаза и видишь край крыши слишком близко. Видишь пропасть слишком быстро. Ты падаешь.Пальцы цепляются за бетон. Скользят. Жжëт. Внизу — тьма, в которой иногда вспыхивают молнии, показывая волны, огромные, как дома. Вода бьётся о фундамент, словно пытается вырвать у него подпись.
Ты медленно разжимаешь пальцы, отпускаешь край крыши. Встаёшь на ноги. Ноги дрожат, но держат. Шторм всё ещё воет, но уже не так яростно будто признал твоё превосходство.Осторожно подходишь к краю небоскрёба. Опускаешься на колени, заглядываешь вниз.Внизу бушует шторм. Волны высотой с дом бьются о фундамент, молнии пронзают тьму, ветер крутит воронки из воды и мусора. Сквозь грохот слышишь далёкие голоса — тысячи голосов шепчут чтото неразборчивое.
Замираешь, всматриваешься в хаос. И в этот момент кто-то толкает тебя в спину.Сквозь вой ветра доносится смех. Не человеческий и не звериный — канцелярский, сухой, как хруст печати.Ты поднимаешь голову.На краю соседней башни стоит горбун. Его штормовка развевается. В пустых глазницах крутятся шестерёнки. Он держит в руке тот же карандаш на верёвочке и, похохатывая, делает вид, что ставит росчерк прямо по воздуху.В этот момент ты отчётливо слышишь эхо собственного «Велком», будто оно отскочило от стен всех небоскрёбов разом.Ты хочешь крикнуть ему, чтобы он помог. Но крик застревает в горле: здесь никто никому не помогает, здесь только передают очередь.
Ветер снова набирает силу. Твои пальцы разжимаются сами. Кто-то внутри тебя говорит, что можно всё исправить, если напрячься ещё сильнее. Другой голос — более честный — говорит, что «ещё сильнее» всегда заканчивается одинаково.Кто-то толкает тебя.Ты не успеваешь оглянуться. Ты летишь вниз.
Мир вращается: небо, вода, башни — всё меняется местами, как страницы, которые ветер листает сам. Падение длится столько, сколько нужно, чтобы ты успел согласиться.Удар. Тьма.Толчок. Ты открываешь глаза.Очередь ползёт медленно, и ты вместе с ней.
Под ногами чавкает вязкая жижа. В коридоре темно, сыро и душно. Твоё место — позади чьей-то спины и впереди чьего-то дыхания. Ты уже знаешь, как кренится пол. Ты уже заранее готовишь плечо.Ты чувствуешь под лопатками тяжесть, как будто кто-то положил тебе на хребет мокрый свёрток. Штормовка сидит теснее, чем должна. На воротнике соль. Ты пытаешься провести рукой по спине — и пальцы натыкаются на твёрдый бугор.Он вырос. Или всегда был здесь — ты уже не помнишь.— Когда же он мылся последний раз? — мелькает мысль.Только теперь ты не понимаешь, о ком она. Ты переводишь взгляд и видишь перед собой спину горбуна. Его следы в жиже. Ты делаешь шаг, стараясь не наступить на них.
Гдето впереди щёлкает задвижка. Очередь чуть сдвигается. Ты ждёшь. Ветер, которого здесь быть не должно, шевелит волосы на затылке. В ушах звучит не голос, а строка: «УДЕРЖИВАТЬ. ДО ОТМЕНЫ».Ты сглатываешь. Рука сама тянется к горбу — не чтобы убедиться в его существовании, а чтобы проверить, на месте ли. Ты не оборачиваешься. Ты знаешь: если посмотришь назад, увидишь себя — того, кто только что сделал новый шаг.Очередь ползёт. Ты идёшь.
Глава 5 Ворон 404
Привет, человечек. Я Ворон. Чёрный Ворон. Карл 404 Мистикс. Я не из той породы, что кружат над твоей головой и ждут, когда ты откинешь коньки или ласты. Если вдруг уж мне понадобится твоя голова, ну допустим, для опытов или использовать череп как пепельницу, — я просто её оторву. Ага. Ничего личного, просто инстинкты и базовые потребности моего вида и моего характера.
Но я сегодня добрый, не бойся. Пока даже можешь немного расслабиться, дурашка.Что ещё. Не взбалтывать, не смешивать. Сидеть спокойно и слушать, что я говорю, и пытаться понять.
Смущает цифра 404 в моём профиле? Переходи на аналог. Ахаха. Ошибка? Ага. Твоего восприятия, да и только.Я мистик, мыслитель, чёрный йог, трансцендентолог и твой новый психолог. Я пролетел 100 000 000 миль, чтобы многое понять. Мой чёрный попрежнему такой же глубоко чернильный. Хотя в душе я поседел уже тысячи раз. Если сделать фотографию моего ментального тела, то получится, что я — Белый седой Ворон. Но, кстати, тоже смотрится солидно.
Ещё я знаю все языки мира — и не только человечьи. Умею гнуть ложки силой мысли. Особенно люблю серебряные. Ты пробовал гнуть ложки? Ещё я, естественно, знаю астральное карате. Чёрный пояс. Самый чёрный. Чернее чернил.
А что сделал ты? Какую, например, последнюю умную книгу ты прочитал? И если прочитал, то подчёркивал ли красной ручкой нужные слова? Или только пишешь свои рассказики в надежде, что ктото прочитает?
За 300 лет своей лётной жизни и при моих регалиях я, казалось, должен был успокоиться и сидеть гдето на высокой ветви и просто созерцать. Отнюдь. Я весь соткан из противоречий. И именно в этом — залог моего развития и роста. Я расту в глубину. Именно там всё и начинается, там и заканчивается. Да, меня раздирает, но я держусь достойно. Пульс ровный. Полёт нормальный.Что раздирает? Несовершенство вашего мира. И ваша тупость, но я держусь. И скажите спасибо, что я начал говорить. Может, и вас скоро раздерёт, и вы переобуетесь в воздухе, когда узнаете… про мир вверх тормашками. Как же всётаки это странно — не замечать, что вы ходите вниз головой…
Каррррр!Ладно, некрасиво получилось для знакомства. Сразу жёсткий абьюз. Но я такой — привыкайте сразу.
Ну, анекдот тогда, чтоб сгладить углы...
Короче. Идёт Волк по лесу, смотрит — ворона сидит на ветке. Он ей:
— Привет, ворона!Та молчит.
— Здарова, ворона! — громче кричит волк.Ворона молчит и как будто не замечает волка.
— Эй, ворона! — не унимается волк. — Ты что, глухая или слепая?
Ворона молчит.
— Да ну тебя, — плюёт волк и идёт дальше.Проходит какое-то время. Ворона вдруг оживает и говорит:
— И не глухая я, и не слепая, а немножко …тронутая.
Ахаха! Да? Норм?
Ладно, для знакомства хватит. Мне сказали: чтобы выбраться из этого милого заброшенного замка, надо рассказать стражам четыре мистические истории. Прекрасно. Люблю бюрократию потустороннего типа. Там хоть печати ставят честнее: сразу кровью, тенью или плесенью, без этого вашего «зайдите завтра, специалист в отпуске».
Рассаживаемся ровнее, заложнички старого замка. Кто там дышит, как ипотека на последнем году жизни? Потише, пожалуйста. У нас тут не кружок панической атаки при районной библиотеке, а вечер высокой мистической культуры.
И вот моя история первая
КОЩЕЕВ МОСТ
Далеко-далеко, высоко-высоко, в чёрных горах Икстплана обитал Кощей ВандемротII Помазанный, Черно Солнышко. И был он настолько старым и так давно при власти, что уже просто не знал, как закончиться, даже если бы очень хотел. Сущность его вписалась в анналы вечности, как если бы был он неким божеством отвратного порядка.Яйцо, в котором находилась его кончина, перепрятывалось им так часто, что он уже не помнил, где оно на самом деле. Как пароль в банковском приложении, который меняешь каждый месяц. К тому же были и яйцапустышки, яйцадвойники, тройники и так далее.Сама Старуха в Чёрном с Косой обходила подальше Кощеев замок, чтобы не попасть случаем впросак. Но тем не менее в отдельных списках на выписку ВандемротII у Старухи всё же значился.
Замок его стоял на чёрной скале. Не «на краю пропасти», как пишут в дешёвых путеводителях для героев, а прямо над ней, будто ктото поставил архитектурную ошибку на максимальные настройки.
К замку вёл одинединственный мост. Над бездной, да.Мост был узкий, каменный, древний, с перилами, которые делали вид, что помогают. На входе висела табличка:«Добро пожаловать. Ваш подвиг очень важен для нас. Оставайтесь на линии».Под табличкой мелким почерком домового Прокофия было дописано:«Назад обычно не ходят. Не потому, что нельзя. Потому, что уже некому».
Прокофий Францевич был домовой старой школы ветхого палеолита. С бородой, в жилетке, с тяжёлым взглядом денисовского человека, который больше трёхсот лет обслуживает объект культурного наследия без финансирования. Он заведовал мостом, скрипами, скрепами, ночными шагами и моральным разложением посетителей.
Кикимора Марфа вела учёт погибших героев. Не спрашивайте зачем. Кикиморы вообще любят учёт. Им дай болотце, табуретку и журнал регистрации — они вам за неделю построят министерство болотных дел.
А я сидел на левом периле. Почему на левом? Потому что оттуда вид на бездну был более симпатичен, нежели на правом. С какого лешего я вообще там находился, спросите вы? Такой крутой и независимый! Ну, скажем, как наблюдатель. Устроит вас такой ответ? Да, я подрабатывал там ролевиком — Чёрным Вороном Кощеевым, толмачомпереговорщиком. Должен был по сценарию напускать страху, непоняток и всего такого. Ну, деньги не пахнут, а совесть моя чиста. Ну да-да, влез по молодости по самый клюв в кредит, отдавать, как всегда, было нечем и претило моему независимому нраву… Ну вы поняли.Ну и ещё этот чёрный астральный поводок… Но не будем о грустном, и так кругом одна чернуха.
Кощей в замке, между прочим, жил не роскошно. Нет, золото было, троны были, портреты самого себя в молодости, зрелости, вечности и лёгком недопонимании тоже были. Но счастья не было. Бессмертие — это ведь не когда ты живёшь вечно. Это когда тебе уже давно всё надоело, а уйти с вечеринки неловко, потому что ты её хозяин.
И вот к нему периодически приходили Йиваны.Не один Йиван, как вы думаете. Их было много. Целый кадровый резерв героического типа.
Первым пришёл Йиван ДундукПонтовый. В чистой рубахе, с мечом, с благословением, с материной слезой в кармане и с лицом человека, который уже заранее простил миру своё величие.
— Я иду бубить Кощея! — крикнул он в бездну.Бездна промолчала. Она вообще редко вступала в дискуссии. У неё была сильная позиция. Но она любила, когда на неё долго смотрят.Я каркнул:
— Основание?
— Что? — не понял Йиван.
— Основание, говорю. По какой причине бубивать собрался? Личная месть? Общественный запрос? Тендер выиграл? Или просто с детства внушили, что хороший молодец обязан кудато идти и кого-то окончательно порешить?
Йиван нахмурился.
— Кощей — зло.
— Потрясающе, — сказал я. — Глубина мысли примерно как лужа после административного дождя. А ты — добро?
— Конечно.
Мост под его ногами тихо хмыкнул.Не люблю, когда мосты хмыкают. В этом есть чтото строительное и одновременно личное.Йиван сделал шаг. Потом второй. На третьем шаге камни под ним стали прозрачными. Под мостом открылась пропасть, но не простая, а правильная: в ней летели вниз чужие клятвы, обещания начать новую жизнь с понедельника, предвыборные улыбки, семейные тайны, непрошеные советы и все «я же ради тебя», сказанные с целью аккуратно придушить душу.Йиван посмотрел туда и побледнел.
— Не смотри вниз, — сказал я. — Хотя поздно. Ты уже посмотрел внутрь.
Он попытался перекреститься, но рука забыла маршрут. Мост спросил его голосом старой двери:
— Кто ты без подвига?
Йиван открыл рот.И ничего не сказал.Потому, что без подвига он был просто парень, которому страшно. А это, между прочим, не позор. Позор — когда страшно, но ты называешь это стратегией.
Мост качнулся. Йиван исчез в тумане. Без спецэффектов, барабанной дроби и без красивой последней фразы. Просто был человек — и стал пунктом в журнале Марфы.Кикимора поставила галочку.
— Следующий, — сказала она.
Следующим пришёл Йиван ДундукОсознанный. Этот был модный. На шее амулет, на поясе травы, в голове курс «Как победить внутреннего Кощея за семь дней без регистрации и СМС».
— Я несу свет, — сказал он.
— Куда? — спросил я.
— В тьму.
— А тебя тьма просила?
Он обиделся. Осознанные люди вообще быстро обижаются, если их осознанность не гладить по головке.
На середине моста ему явилась полуденница. Не та деревенская, что ходит по полям и мучает тех, кто работает в жару, а горная — сухая, белая, прозрачная, будто солнечный удар получил высшее образование.
— Ответь, Йиван, — сказала она. — Чего ты хочешь на самом деле?
— Спасти мир.
— После этого?
— Ну… чтобы все поняли.
— Что поняли?
Йиван замялся.
— Что я был прав.
Вот тут мост даже не хмыкнул. Он устал.Камни под Йиваном расступились так вежливо, как расступаются чиновники перед начальством. Йиван ухнул в молочную белизну, и только амулет его остался на периле. Я потом отдал его баннику. Банник повесил амулет в парной, сказал: «От сглаза и глупости. Хотя от второго не поможет».
Третьим пришёл Йиван ДундукНародный. Этот был крепкий, молчаливый, с топором и лицом человека, который не верит ни в мосты, ни в таблички, ни в психологию, ни в то, что суп можно есть без хлеба. Раскольников, одним словом. Но внешне похож был на Достоевского в молодости.Он подошёл ко мне и сказал:
— Птица, где Кощей?
— В замке.
— Как пройти?
— Ногами.
— Умничаешь?
— Профессионально.
Он плюнул в сторону пропасти, но плевок передумал и вернулся обратно. Хороший знак. Природа иногда честнее навигатора.Йиван пошёл. Мост молчал. Бездна молчала. Даже Марфа перестала шуршать страницами. Этот Йиван почти дошёл.Понимаете? Почти.На выходе с Кощеева моста он остановился. Обернулся и посмотрел назад — на горы, на туман, на мост, на меня. Впереди было последнее испытание, которое не проходил никто и никогда из Йиванов, не помнящих и даже помнящих родства и юродства.
Впереди была Арка Героя. И не простая, а подставная.
— А ведь про меня теперь сказку сложат, — сказал он тихо.Вот тут всё и закончилось.Арка спросила:
— Ты пришёл убить зло или стать главным в истории о добре?
Йиван сжал топор.Долго молчал.А потом сказал:
— Какая разница?
— Не вопрос, — ответила доброжелательно Арка. — Проходите. Будьте как дома.
А сразу после Арки Героя стояло огромное круглое Зеркало. И зыркало оно внутрь, а не наружу.Так и стоял Йиван ДундукНародный перед этим зеркалом и махал топором 40 дней и 4 ночи. И любовался отражением. И нравилось видимое ему всё больше и больше. Пока не скопытился с голодухи и не рухнул замертво — счастливый и довольный собой.
Я улетел раньше, не было мочи смотреть на этот кринж. Ведь я всегда сочувствовал дурачкам-первоходам. Всё надеялся: а вдруг смогут, а вдруг повезёт. А вот День сурка — не моя тема.
Я порвал астральный поводок силой мысли и взлетел в чёрные выси. Теперь я дезертир, и меня ищут. Но пока я лечу, я неуязвим. Я знаю, какие делать манёвры, чтобы не быть сбитым…И я пою, когда мне не по себе:
— Чёрныйчёрный депрессняк,
В этом мире всё не так…
И вспоминаю вдруг анекдот, конечно.
Короче. Так получилось, что Ворона обкушалась волшебного зелья. Летает, круги наворачивает. Смеётся, плачет и крыльями бешено машет. И орёт на всю округу:
— Сбивайте меня палками, я сесть не могу!Ахаха! Норм? Да?
А теперь слушайте историю вторую
НЕ ТУДА
Я — Ворон. Чёрный Ворон. Карл 404 Мистикс, если кто от паники, сырости и мутной хляби небесной подзабыл. Немного уставший и слегка пригрустивший.Я летел с широко закрытыми глазами в тревожных сумерках кудато на северовосток. Направление было выбрано мной не просто так, а по велению зудящей над хохолком сахасрары, как я её называю. Я точно не в курсе, что это, но звучит солидно, правда? Это такая хрень гдето между маленькой чёрной дырой, точкой сборки и третьим глазом в одном невидимом флаконе.Уворачиваясь на автопилоте от кощеевых зениток, я напевал про себя невесть откуда прилетевшую из эфира песенку: «Тихо, как в раю. Звёзды над местечком высоки и ярки…»
Вдруг! В голове кто-то заорал как подорванный: «Пошёл ты на… пи…!» Ага, это сработал мой внутренний радар-навигатор внешнего контура. Крик каждый раз новый — чтобы не приедалось.
Мгновенно разинув зоркие очи, замечаю что-то чёрное, летящее по «встречке».«Да неужели?» — я аж разинул клюв.Точно, он — дрон Маврик. Но что-то не так… Под брюхом — белое, странной формы. Присмотрелся — ба! В когтях — голубь белый! Ну дела!Я на вираж — и к нему. Дрон шарахается. Пришлось врубать форсаж. Догоняю. Говорю спокойно:
— Да не боись, служивый, я без умысла, мирняк я нейтральный.
Маврик притормозил.
— Чего тебе, Ворон? — с недоверием спрашивает.
— Что за тема с голубем? Случайно попался?— Ну, голубь — и что?
— Да зачем он, да ещё и белый? Неужто голубь мира?
— Ну, типа того.
Я замер. Голубь мира в лапах боевого дрона?— К Кощею летишь? Он таких приколов не поймёт.
Маврик прищурился своими глазёнками-камерами.
— Секретная информация, — бросил и ухнул вниз.Я взмахнул крыльями. В голове крутилось: «Неужто к миру? Или к перемирию?»
Вдруг земля дрогнула ударной волной, воздух сгустился, как кисель.Вижу внизу холм. Стоит как как-то мистически: не в пространстве, а поверх него. Тени от камней падают против ветра.Выпускаю крылья тормозами. Перья дыбом. Снижаюсь.
Приземлился я на его вершине и сразу понял: холм неправильный. Не в смысле «ой, какой неприятный ландшафт, поставьте одну звезду и верните деньги». Нет. Он стоял как-то не по-земному. Будто его не подняло из почвы, а вбило сверху в мир, как гвоздь в крышку старого гроба. Простите за образность, но я художник, мне можно. Ветер шёл со всех четырёх сторон сразу. Удобно флюгеру, нервно птице с богатым внутренним миром.
Наверху — столб. Не столб, а дрянь метафизическая вертикального типа. Чёрный, треснутый, высокий. Будто вырубили из дерева, что росло не в лесу, а в чужом сне. В него вбиты указатели — больше, чем нужно приличному перекрёстку.
На первой табличке:К КОЩЕЮ Стрелка вперёд.
На второй:ОТ КОЩЕЯ Туда же.
Третья скрипнула:К МИРУ Тоже туда же.
Четвёртая:К ПОБЕДЕ Туда же.
Пятая, маленькая:К СЕБЕ И, конечно, туда же.
Обойдя столб, вижу:НАЗАД Стрелка в грудь.
— Ну здрасте, приехали, — сказал я. — Картографы нижнего астрала, вы там трезвые вообще?
Грянул гром — снизу. Земля под лапами ответила металлическим звоном, будто под холмом — пустой сервер, где хранятся все «я потом» и «меня неправильно поняли».Таблички мигнули:
ПОДТВЕРДИТЕ ЛИЧНОСТЬ
— Карл 404 Мистикс. Ворон. Чёрный. Умный. Местами невыносимый.
ОШИБКА 404. ЛИЧНОСТЬ НЕ НАЙДЕНА
— Очень смешно. Это мой номер.
НАЗОВИТЕ СТРАХ
— Мы, вороны, страхи не называем. Облетаем их и используем как восходящий поток.
Столб скрипнул. Из трещины выползли чёрные нити — не корни, не провода, нечто среднее между волосом мертвеца и оптоволокном. Тянутся ко мне.
— Э, на! Без рук, — предупредил я.
В этот момент над холмом завизжало небо.Сначала я решил: сракета. Потом понял: нет. Пропеллеры.Из грозовой мути вывалился тот самый Маврик. Летел он неровно, как чиновник после третьего отчёта о собственной эффективности. Под брюхом у него всё так же болтался белый голубь.Только теперь голубь смотрел на меня.И это было плохо.Потому что нормальный голубь смотрит глупо, сыто и с надеждой на хлеб. А этот смотрел так, будто видел начало мира и разочаровался в редактуре.
— Ты чего сюда? — крикнул я Маврику. — Я же вроде интеллигентно отстал!
— Маршрут изменён, — прохрипел Маврик. Голос у него был уже не служивый, а пустой, будто через него говорил ктото из подвала. — Доставка объекта к точке крепления.
— К какой ещё точке крепления?