Вечный побег из паноптикума

Маврик дёрнулся камерой в сторону столба.И тут я увидел шестой указатель. Раньше его не было. Или был, но прятался, как совесть у некоторых особо бессмертных.На нём было написано:ДЛЯ ГОЛУБЯ Стрелка показывала на ржавый крюк, торчавший из столба.

— Не нравится мне ваш орнитологический кружок, — сказал я. — Очень не нравится.

Голубь вдруг открыл клюв. И заговорил голосом механической куклы в неадеквате. И я понял, что он неживой, а коламбадроид.

— Мир — это война, — заскрежетал он, невпопад открывая клюв. — Война — это мир. Чёрное — это белое, белое — это чёрное. Что сверху, то снизу. Что внутри, то снаружи. Три зет, игрек в минус тридевятой степени, восемь считаем, семь в уме…

Я медленно повернул голову к Маврику.

— Братишка, а ты в курсе, что твой голубь сломался?

Маврик задрожал. Пропеллеры сбились.

— Приказ… маршрут… точка крепления… доставка…

— Понятно, — сказал я. — Клинический случай исполнительности. Очень распространённая болезнь. Особенно среди тех, у кого вместо сердца батарея, а вместо сомнений — инструкция.

Столб загудел.Таблички завертелись. Теперь они показывали все разом:

К МИРУ

К КОЩЕЮ

К ПОБЕДЕ

К ПОРЯДКУ

К БЕЗОПАСНОСТИ

К ПРАВИЛЬНОМУ ВЫБОРУ

И все стрелки указывали на крюк.Я рассмеялся. Не потому что смешно. А потому что иногда смех — это последний способ не стать мебелью в чужом ритуале.

— Вот ведь красота, — сказал я. — Мир у них на крючке. Победа на крючке. Безопасность на крючке. Прямо ярмарка духовных консервов.

Чёрные нити уже добрались до моих лап. Холодные. Живые. Настойчивые, как родственники с советами.

Столб выдал новую надпись:

ВЫБЕРИТЕ ДОРОГУ

— А если не выберу?

ВЫБОР БУДЕТ СДЕЛАН ЗА ВАС

— Классика, — сказал я. — Люблю, когда тирания разговаривает языком заботы.

Молния ударила в столб. На миг всё стало белым.И в этом белом я увидел главное.Столб не стоял на холме.Холм висел на столбе.Небо висело на столбе.Все дороги висели на нём, как старые таблички на шее у наказанных. И каждая была прибита не гвоздями, а именами тех, кто когдато спросил: «Куда мне идти?» — и согласился с ответом.Вот она, значит, штука. Не указатель. Приказатель.

Я поднял крыло и выдрал из себя одно перо.Да, больно. Но без подробностей. Мы тут не кружок натуралистов при мертвецкой.Я подлетел к столбу и воткнул перо под пустую доску, где ещё не было надписи.

— Пиши, — сказал я.

Столб молчал.

— Пиши, кому говорю. Я тебе не Йиван ДундукНавигационный.

На доске проступили буквы:

КУДА?

— Вверх тормашками, — сказал я.

Доска дрогнула. Буквы погасли.Потом появились снова:

ТАКОГО ПУТИ НЕТ

— Конечно нет, — сказал я. — Если бы был, вы бы его давно запретили, обложили пошлиной и назначили ответственного беса.

Я клюнул доску. Раз. Другой. Третий.И выцарапал сам:НЕ ТУДА

Гроза остановилась.Не стихла. Именно остановилась. Капли дождя повисли в воздухе. Молния застыла над холмом, как белая трещина в чёрном стекле. Маврик завис без звука. Даже голубь не моргал.

Столб утробно засмеялся. Как старый трухлявый пень, что когда-то был деревом.Крюк вывалился из столба и упал в траву.Все указатели разом повернулись в разные стороны. Потом закрутились рандомной каруселью. И наконец один-единственный, мой, с кривыми буквами НЕ ТУДА, указал прямо в грозовое небо.Маврик хрипло сказал:

— Маршрут… не найден.

— Ошибка 404, — ответил я. — Наш человек. Вернее, наша железяка.

Я подлетел к нему и клювом перерезал чёрную нить, которая тянулась от его корпуса к столбу. Нить пискнула и сгорела без пламени.

— Лети, — сказал я. — Только не по маршруту.— Куда?

— Слушай, братишка, если бы я знал, это опять был бы маршрут.

Маврик завыл пропеллерами, качнулся, поднялся вверх и полетел в сторону, куда не показывал ни один указатель.Голубь на прощание как будто покивал мне своей механической головой.Я остался у столба один.Моя новая табличка НЕ ТУДА тихо поскрипывала и колыхалась из стороны в сторону как пьяный флюгер.

Я хотел было рассказать анекдот, чтобы вернуть себе нормальное душевное безобразие.

Короче. Летит, значит, ворона…И замолчал.Потому что не помнил, что дальше.Не то чтобы забыл слова. Не то чтобы сбился. Нет. В голове была аккуратная дырка. Маленькая такая. Культурологическая. На месте самого смешного.Столб, падлюка, забрал концовку. Стопудово.Я посмотрел на него. Потом на небо. Потом туда, куда ушёл Маврик с голубем.

— Ладно, — выдохнул я смиренно. — Обратно надо возвращаться. Без меня не разберутся с этим Кощеем.

Гром снова двинулся. Дождь упал. Молния дописала небо белой кривой строкой. Небо залило чернилами.А указатель НЕ ТУДА не показал мне путь.Но я полетел.Не к Кощею. Не от Кощея. Не к миру и не к победе.НЕ ТУДА,что, как вы понимаете, иногда и есть единственное правильное направление.

Да, вот, вспомнил, кажется. Короче. Летит, значит, ворона, а в когтях у неё кусок мяса. Навстречу ей орёл:

— Ворона, ты что, орёл?

— Нет.

— А зачем тогда мясо несёшь?

— Так я ж лечу!

Охохох! Да? Нет?Каррр.

Это моя третья история

ГРУСТИНА

Я — Ворон. Чёрный Ворон. Карл 404 Мистикс, если кто от паники, сырости и экзистенциальной метамистики опять подзабыл. Да, я крут. Но даже у первоклассного чёрного трансцендентолога бывают проблемы.Например — одиночество.Человечек одинок по умолчанию: песчинка мироздания, винтик в системе, пользователь космического интерфейса без права администратора. А теперь представьте, насколько одинок Одинокий Ворон. Ферштейн? Франкенштейн.

Так вот.Я летел обратно к Кощееву замку. Плана не было. Самоуважения было много, веры в себя тоже прилично, уверенности – как у старого зонта на урагане. Но я понимал: пора. Я ведь не Йиван Дундук, чтобы идти по мосту, когда есть чёрный ход, чёрная лестница, чёрная мысль и, наконец, чёрный–пречёрный я.Надо проводить дедушку Кощея на тот прекрасный свет. А вдруг получится именно у меня? «Реабилитация Чёрного Ворона» — звучит же. Да я не вьюсь, как в вашей песне. Я стратегически патрулирую. Мне нужна справедливость. Ну и лавры, да. Не откажусь.

Когда я пролетал над Большим Чёрным Мистистоватым Болотом, увидел среди ровных топей нечто лишнее. В хорошем болоте всё же должно быть одинаково уныло: кочка, жижа, туман, кочка, жижа, чья-то неудачная судьба. А тут — фигура.Я снизился. Навернул круг. Потом второй. На третьем понял: девушка.Бледная, будто её нарисовали лунным светом на сыром воздухе и забыли раскрасить. Чёрные волосы стекали по плечам, как водоросли из заброшенного колодца. Она сидела на кочке и смотрела в воду так, словно вода была единственным существом, которое не перебивает.То ли русалка, то ли кикимора до поступления на государственную службу. То ли вообще печаль с человеческим лицом.

— Сильвупле, мадемуазель, — галантно обратился я. — Чего сидим, кого ждём?

Она подняла глаза.

— Суженого жду, — прошептала она горестно. — Заждалась совсем. А его всё нет и нет. Видно, уж и не будет.

— Ну, значит, судьба, — сказал я. — Вот он я. Прилетел. Крылья, клюв, биография мутная, зато харизма практически в заводской упаковке.

— Нехорошо шутки шутить, Ворон, — ответила она еще горче, — и потешаться над несчастной водяницей в смертной печали.

О-хо-хо.А она мне реально понравилась. Триста лет летал, видел дешёвые чудеса и дорогие ошибки, а тут — кочка, болото, девушка с голосом мокрой скрипки, и у меня сердце холодком отжалось. Сердце, между прочим, орган служебный, не для самовольной лирики.

— А как зовут тебя, красавица?

— Грустина.

Ну блин. Совпадение? Не думаю. Грустина — почти Кристина. Кристина — почти Кристен. Один в один Кристен Риттер из «Во все тяжкие», которая так мне нравилась! В общем, судьба включила режим кринжовой романтики.Короче. Я влюбился. Впервые за триста лет. И в кого? В бледную водяницу на болоте, будто её лично выстирала тоска и повесила сохнуть на судьбе. Да уж. Высокий вкус, Карл.

Я приводнился рядом, аки чёрная чайка с высшим мистико-историческим образованием.

— Вот что смею доложить вам, сударыня, — произнёс я официальным баритоном. — Я полюбил вас с первого взгляда. А значит, это не маркетинг, а судьба.

Грустина моргнула. На воде дрогнул её отражённый силуэт. И я заметил странное: отражение не повторяло её. Оно сидело чуть в стороне и улыбалось.Плохой знак.

— Какая любовь между водяницей и Чёрным Вороном? — спросила она. — Вы же не мой суженый.

— Есть момент межвидовой неловкости, — признал я. — Но у всех живых и не очень существ имеются астральные тела. На тонком плане я могу быть добрым молодцем: косая сажень в плечах, античный профиль, характер сложный, но перспективный.

— А я?

— А вы можете оставаться собой. Только чуть менее несчастной. Для начала. И чуть более розовой, но это мы поправим.

Вода пошла кругами. Камыши зашептались. На дальних кочках поднялись синие недобрые огоньки.Грустина протянула руку.

— Тогда иди ко мне, Ворон.

И вот тут моя сахасрара, эта маленькая чёрная дыра над хохолком, завыла сигналом тревоги. Не «опасность». Не «беги». А коротко и по-деловому:«Идиёт».

Я посмотрел на воду. В отражении рядом с Грустиной сидел уже не я, а кто-то человекообразный, красивый, печальный и совершенно безмозглый. Идеальный жених нижнего астрала. У него были мои глаза. Остальное — чужое.

— Мадемуазель, — сказал я осторожно. — А сколько суженых вы уже ждали?

Она отвела взгляд.

— Не помню.

— А сколько пришло?

Болото булькнуло.Из воды поднялись крошечные таблички. На каждой — имя: Йиван, Степан, Фома, Егор, ещё Иван, потому что без Иванов в мистике вообще никуда.

— Прелестно, — сказал я. — Значит, у нас тут не любовь, а архивный отдел тоски.

Грустина заплакала. По домашнему тихо, без театральщины.

— Я не хотела, — сказала она. — Мне сказали: жди. Если будешь ждать честно, он придёт. Если будешь верить правильно, он спасёт.

— Кто сказал?

Она указала вниз.Под водой темнел столб. Не тот, что на холме, но родственник. Такой же приказательный, только утопленный. На нём висела ржавая доска:К СЧАСТЬЮ Стрелка показывала в глубину.

— Ага, — сказал я. — Опять навигация. Франшиза принудительного смысла.

Вода потянулась ко мне холодными, липкими и ласковыми руками . Самый опасный тип ласки: когда тебя хотят не обнять, а немножко присвоить.

— Останься, — прошептала Грустина. — Ты ведь тоже одинок.

Вот это был удар ниже клювеса.Потому что да. Одинок. Можно сколько угодно каркать, умничать, гнуть ложки, а ночью всё равно слышишь, как внутри ходит пустой коридор и гулко ухает.

Я почти шагнул.Почти.Но вспомнил Кощеев мост. Йиванов. Зеркало. Столб на холме. И свою кривую табличку: НЕ ТУДА.

— Нет, красавица, — сказал я. — Одиночество не лечится тем, что тебя прибивают к чужой кочке.

— А чем лечится?

— Не знаю, — честно сказал я. — Я же Ворон, а не болотный психотерапевт. Но подозреваю: сначала надо перестать ждать того, кто должен прийти и объяснить тебе твою жизнь.

Я выдернул из крыла маленькое перо. Не героически, без пафоса. Просто больно и обидно. Вот вам вся правда мистического подвига.Подлетел к утопленному столбу и воткнул перо в ржавую доску. Потом клювом выцарапал поверх старой надписи:НЕ ЖДИ Болото замолчало.Столб под водой треснул. Табличка «К СЧАСТЬЮ» пошла ко дну, что, согласитесь, для счастья довольно честная траектория. Огоньки погасли. Имена растворились, как плохие обещания после трезвого утра.

Грустина поднялась. Лицо осталось бледным, но в нём появилось нечто живое. Не радость — нет. Скорее возможность.

— Значит, он не придёт? — спросила она.

— Может, придёт, — сказал я. — Но это уже будет его проблема. А не твоя профессия.

Она улыбнулась. Едва-едва. Зато по-настоящему.

— Ты смешной, Ворон.

— Я глубокий, — поправил я. — Смешной — это защитный слой.

— И всё-таки ты не останешься?

Я посмотрел в сторону Кощеева замка.

— Не могу. У меня дедушка неупокоенный. Работа, карьера, подвиг.

— Тогда лети не к чёрному ходу, — сказала Грустина. — Его стерегут те, кто родился без лица. Лети через сухой колодец за третьей башней. Там вход не для героев. Поэтому его никто не охраняет.

— Вот за это спасибо, водяная мадемуазель.

— И ещё, Ворон. У Кощея смерть не только в яйце.

— А в чём же?

— В привычке жить так, будто он уже умер.

Я прокаркал с интеллектуальным присвистом.— Сильно сказано. Запишу, если выживу.

Я поднялся в воздух. Болото внизу уже не казалось совсем чёрным. Скорее тёмным. А это, как понимаете, не одно и то же.Грустина больше не смотрела в воду. Она смотрела в небо.Я хотел сказать что-нибудь красивое. Но вовремя заткнулся. Иногда лучший литературный жест — не испортить сцену лишней фразой.Так что я просто каркнул.И полетел дальше.Не к счастью. Не от одиночества. А строго по делу и немного за лаврами.К Кощею. Йити его в коромысло.

Ну и анекдот, конечно. Чтобы не раскисать окончательно.

Короче. Сидит ворона на дереве, плачет. Пролетает мимо сорока:

— Ты чего рыдаешь?

— Да вот, замуж за дятла собиралась...

— И что, передумала?

— Да нет, он как только «Да» решил сказать, три дырки в моей голове продолбил!

А-ха-ха. Норм?Нет?Ну и ладно.Каррр.

Четвертая история

АЛИСА В ЧЕРНОМ ЛЕСУ

Я — Ворон. Чёрный Ворон. Карл 404 Мистикс, если кто от ужаса, бессонницы и неумеренного потребления мистического контента опять подзабыл. И я рассказываю свою четвёртую историю. Её надо рассказать. Иначе она застрянет в горле, как рыбья кость, и будет царапать оттуда сто лет.Сегодня я буду краток. Почти. Насколько это вообще возможно для птицы моего полёта и словарного запаса.Итак, смотрите сюда. Вот значит какая картина.

Летел над Большим Чёрным Лесом. И, представьте, спал. На лету.

— Нельзя спать на лету! — скажете вы.

А я отвечу:

— Можно.

Если ты 300 лет в воздухе, автопилот за тебя всё сделает. Даже повороты. Даже уворачивания от кощеевых зениток. Даже внутренний монолог. Я спал так сладко, как не спал никогда в своей чёрной пернатой жизни. Мне снилась Грустина. Она угощала меня мёртвой рыбкой и улыбалась. Её улыбка была похожа на трещину во льду. Красиво. Страшно. И очень мистически потусторонне.

Вдруг!Внутренний алармист заорал голосом пьяного Джима Моррисона:

— Йёу, мач ф...н слейвс!

Я продрал глаза. Внизу — чёрный лес. Он тянулся до горизонта, и даже дальше. Ни просвета, ни огонька. Только тревожная мгла, которая дышала мне в перья.Тёмный, тяжёлый, с голыми ветвями, которые сплелись над головой в одну сплошную чёрную сетку. Воздух плотный, как переваренный кисель. Туман висит между стволами и не хочет расступаться.

По тропинке идёт девушка в длинном белом платье. Густые каштановые волосы распущены, струятся по спине, почти до пояса. Она идёт медленно, плавно, как будто не сама идёт, а кто-то ведёт её за руку. Со спины её фигура кажется спокойной. Слишком спокойной для такого места. Ни страха, ни сомнений. Только лёгкая обречённость, которая чувствуется даже через расстояние, даже через неподвижное изображение.

«А спереди, наверное, там всё ещё прекраснее», — подумал я про девушку. И испугался собственной мысли. Потому что уважающий себя Чёрный Ворон не должен думать так о незнакомках в мрачном лесу. Он должен каркать, пугать и собирать статистику по астральным аномалиям.

А я… влюбился? Снова? Второй раз за месяц?Грустина, прости. Я ещё не успел к тебе привыкнуть, а тут новый объект.Я поднялся выше, чтобы оценить обстановку. Дальше по тропинке, за поворотом, горел костёр. Вокруг него плясали фигуры в чёрных балахонах. Руки подняты. Тени прыгают по стволам. Кощеев отряд, подумал я. Ведьмы. Или хуже — инспекция из астральной налоговой.

— Ну вот, — сказал я. — Теперь понятно, куда девушка идёт.

Я присмотрелся к ней внимательнее. Заметил раскрытую книгу. Она лежала у тропинки, на поваленном надгробии. Рядом горела маленькая свеча, а на страницы книги смотрела ворона.Я аж клювом щёлкнул. Не я. Другая ворона. Сидит, не каркает, не мельтешит. Просто смотрит. Как будто знает, что будет дальше. Или ждёт, что я наделаю глупостей.

Рядом — ещё надгробия. Старые, покосившиеся. Имена стёрлись. Только даты: почти все восемнадцатый век. Кладбище в лесу. Точнее, кладбище, которое лес съел, но не переварил.

— Мистично, — сказал я себе. — Прям как в плохом романе с твёрдой обложкой и ценой выше среднего.

Я не выдержал. Снизился, подошёл к девушке сбоку. Галантно. Почти как кавалер на балу, если бы кавалер был чёрным вороном с налётом усталого цинизма.

— Бонжур, мадмуазель, — говорю я. — Не подскажете, куда путь держите?

Девушка поворачивает голову. И — о, великая мистика всего сущего — я вижу её лицо. Оно не красивое. Не прекрасное. Оно категорически правильное. Как будто кто-то нарисовал человека, который вам уже давно снился, но вы забыли когда. Бледная кожа, тёмные глаза, в которых нет ни страха, ни удивления. Только усталость и лёгкая ирония.

— Здравствуй, Ворон, — говорит она. — А я тебя ждала.

— Ждали? — я даже отшатнулся. — Меня? Вы меня с кем-то путаете, сударыня. Я — мистическое существо высокого полёта, а не курьер доставки.

— Всё правильно, — отвечает она. — Я знаю, кто ты. Карл 404 Мистикс. Чёрный Ворон. Триста лет. И ты прилетел не случайно. Ты заблудился. Потому что твои радары не видят этого леса. И не увидят. Потому что здесь другой закон.

— Какой?— Здесь закон книги.— Она кивает на раскрытые страницы.

Заглядываю в книгу. Текст на странице меняется у меня на глазах. Прямо сейчас. Прямо при мне.«Ворон подошёл к книге и прочитал: "Ворон подошёл к книге и прочитал"».

— Это… самоповтор какой-то, — говорю я.

— Нет, — отвечает девушка. — Это запись реального времени. Книга пишет всё, что происходит. Она не сочиняет. Она фиксирует. И иногда — предсказывает.

— А вы, сударыня, кто будете?

— Алиса, — говорит она. — Алиса из страны чудес. Только чудеса здесь давно кончились. Остались одни отголоски.

Смотрю на костёр вдалеке, на пляшущих в чём-то там.

— А те, у костра?— Тоже отголоски. Ритуал. Они пытаются вспомнить, зачем зажгли огонь. И не могут. Потому что забыли. Как и все здесь.

— А вы?

Алиса улыбается. Грустно. Почти как Грустина, но без надрыва.

— Я тоже забыла, зачем я здесь. Но я помню, что надо идти. Поэтому я иду.

— Куда?

— Не знаю. Но книга скажет.

Снова смотрю на страницы. Текст поменялся.«Ворон решил остаться с Алисой. Потому что ему надоело летать одному».

— Эй! — возмущаюсь я. — Книга не имеет права решать за меня! Я — свободная мистическая единица! А не объект наблюдения для вашей… библиографии!

— А разве ты не хотел остаться? — спрашивает Алиса.

Я замолкаю. Потому что текст был прав. Я хотел.

— Ладно, — говорю я. — Рассказывайте вашу историю. У вас, я так понимаю, есть время до утра?

— Да, — кивает Алиса. — И оно уже пошло.

— Тогда не тяните. Только без сантиментов, пожалуйста. Мне завтра Кощея валить. Сердце должно быть свободно, как истребитель в безоблачном небе.

— Слушай, — говорит Алиса. — Слушай отголоски…

Что было до?Алиса жила в городе. Работала в библиотеке. Любила кофе с корицей и не верила в чудеса. Но чудеса в неё поверили.Однажды она нашла эту книгу. Не купила, не взяла по рекомендации — нашла. В старом доме, который собирались сносить. Книга лежала под сервантом, завернутая в чёрную тряпку. Без названия, без автора, без года издания. Первая страница чистая. Вторая — тоже. А на третьей было написано: «Ты уже идёшь».Алиса испугалась. Хотела выбросить. Не выбросила. Зажгла свечу — и увидела, что текст на страницах меняется. Пишет сам. Про неё. Про её мысли. Про дорогу, которую она не выбирала.«Возьми меня в лес», — прочитала она.И взяла.В лесу шла три дня. Ела ягоды, пила из ручья. Спала на корнях деревьев. Книга вела её дальше, к этому месту, к этой тропинке, к этой плите.Книга не отпускает. Никого.Ворона на плите сидит с самого начала. Или ещё дольше. Может, она родилась здесь. Может, она и есть тот самый первый читатель, который не смог уйти. Я не знаю. Она не говорит. Только смотрит.Что будет после?Алиса дойдёт до костра. Это неизбежно. Книга не ошибается в маршрутах — у неё навигатор получше кощеева. Она подойдёт к фигурам в балахонах. Те обернутся. Увидят её. И… ничего не сделают. Потому что они забыли, зачем поднимали руки. Может, хотели голосовать. Может, ловить Wi-Fi. Теперь они просто стоячий реквизит.Алиса сядет на землю. Откроет книгу на последней странице. Там будет чисто. И тогда она поймёт: конец не написан, потому что автор ушёл курить и не вернулся. Придётся дописывать самой. Или не дописывать. Оставить пустым — для тех, кто любит сериалы с открытым финалом.Ворона на плите поднимется в воздух. Каркнет один раз — не «прощай», а «задолбали». И улетит. Не потому, что испугалась, а потому что у неё перерыв на обед и второй сезон «Настоящего детектива» не досмотрен.А Алиса? Останется в лесу. Не как пленница — как администратор. Будет сидеть на плите, смотреть на огонь и пить чай с мёртвой брусникой. Пока не придёт следующая девушка в белом платье. Тоже умная, тоже с планшетом, тоже с вопросом «я тут главная?». И тогда Алиса передаст ей книгу, зажжёт свечу и скажет: «Ну, бывай. Следующая остановка — твоя жизнь».

Круг не разорвать. Это не проклятие. Это такая франшиза. С продолжением. И со спин-оффом про ворону, если рейтинг позволит.Кто вошёл — тот идёт. Кто ушёл — тот возвращается с новым паролем. Даже я, Ворон, не могу этого объяснить. Могу только принять и рассказать анекдот.

Анекдот-притча. Ага.Короче.

Летит ворона над лесом. Темно, страшно, ничего не видно. Думает: «Карр, кажется, я не туда свернула». Снижается к земле, видит на поляне девушку в белом платье. Подлетает, спрашивает:

— Извините, не подскажете, где тут выход из мистического пространства?

Девушка поднимает глаза, улыбается и говорит:

— Ты уже вышла. Просто не заметила.

Ворона хлопает крыльями:

— А где я тогда?

— Где и всегда. В середине своей истории.

Мораль? Не ищи выход. Ищи продолжение.

Норм? Не?Каррр..