Арма 2 Восемь городов и одна тень

Первым пришёл Тогрул. Арлан его знал — ещё по северным гарнизонам, по перевалу, который они держали вдвоём с одним миномётом против трёхсот пехоты. Тогрул был коренаст, широк в плечах и узок в талии, как все миномётчики: тело, выточенное отдачей. Руки — от локтей до запястий — в пороховых ожогах, старых и новых, наслоённых друг на друга, как годовые кольца. Он молча опустил на землю ствол, проверил канал ствола мизинцем — привычка, которая заменяла молитву, — и сел у стены.

Вторым пришёл Дамир. Хромой. Левая нога не гнулась в колене — осколок мины Окраины, который хирург вытащил, но колено осталось каменным. Дамир ходил, перекидывая ногу, как переваливают вес, и от этого его шаг звучал как метроном: тук — тихо — тук — тихо. Он принёс прицел. Не свой — чужой, снятый с разбитого миномёта на южной стене, где весь расчёт погиб. Прицел был цел. Дамир протёр его рукавом, поднёс к глазу, навёл на стену шахты и кивнул — себе, не Арлану.

Потом — Кеш. Безымянный палец левой руки отсутствовал. Не отрезан — оторван. Кеш не рассказывал, как. Он рассказывал, как наводил миномёт без пальца: «Прицел держишь тремя, а не четырьмя, но земля не знает разницы». Кеш принёс станины — две, связанные ремнём, тяжёлые, железные, с въевшейся ржавчиной и засохшей грязью пяти гарнизонов.

Потом — двое вместе. Братья? Нет. Просто двое, которых война сплавила в один расчёт. Улуг и Сабит. Улуг — наводчик, Сабит — заряжающий. Они не разговаривали друг с другом — не потому что враждовали, а потому что не нуждались в словах. Улуг поднимал палец — Сабит подавал мину. Улуг опускал палец — Сабит отшагивал. Это было красивее любого разговора. Улуг принёс плиту — тяжёлую, чугунную, с трещиной по краю, которую заварили кузнецы в Кудаше кое-как, наспех, и сварка стояла шрамом, как грубый шов на живом теле. Сабит принёс мины — четыре, в холщовых мешках, каждую — как ребёнка, прижав к груди.

Потом — Нурлан. Старший. Ему было за сорок — для миномётчика это значит за семьдесят: отдача выжимает тело, как жернова выжимают зерно. Нурлан был сух, жилист и двигался так, будто экономил каждый жест — не от лени, а от расчёта: лишнее движение — это лишняя секунда, а секунда — это мина, которая может упасть на тебя. Он не принёс ничего, кроме себя. Но «себя» в его случае включало тридцать лет расчётов, наводок и выстрелов, которые он держал в голове, как таблицу умножения.

Потом — Еркин. Молодой. Слишком молодой — безусый, с тонкими запястьями, которые не должны были держать мину, но держали. Он пришёл из западного гарнизона — того самого, от которого остались только пепелище и следы окраинских сапог. Он не говорил, что выжил. Он просто был здесь, и это было его доказательством. Еркин принёс взрыватели — в деревянной коробке, выложенной тряпками, двенадцать штук, и каждый — как семечко, из которого вырастает гром.

Потом — Ислам. Руки тряслись. Не от страха — от контузии. Мина упала рядом, и с тех пор руки жили своей жизнью: дрожали, когда он не держал ничего, и замирали, когда он брал мину. Как будто мина была лекарством. Ислам принёс ствол — второй, из запасных, который нёс через три тоннеля, обмотав тряпками, чтобы не звенел. Ствол был тёплый от его тела.

Потом — Жан. Молчаливый. Не немой — молчаливый. Он говорил глазами, жестами, наклоном головы. Когда Арлан спросил, откуда он, Жан показал на запад, потом провёл пальцем по горлу. Арлан понял. Жан принёс третьего миномёта — по частям, в двух походах, туда и обратно, через штольню, которая осыпалась за спиной, как будто отрезая путь назад.

Последней пришла Сайра.

Не потому что опоздала — потому что её нужно было ждать последней. Она появилась из бокового хода, который Арлан не знал, и которого не было на схеме рудников. Она вышла из стены — так это выглядело: из тёмной щели, которая не была ни дверью, ни лазом, просто трещиной в породе, достаточной для того, чтобы человек протиснулся, если он не боится темноты и тесноты.