Глава 2
Август 1765 года, Шушары, Шушары, Санкт-Петербург, Российская империя.
– Ванецка, хватит уже себя мучить, – из-за волнения у Лизы прорезался прежний поморский говорок, – Младшие так тебя ждали, а сейчас чуть не плачут. Ты, как вчера приехал, слова не проронил.
Тонкая ладошка легла на мою руку, которую я едва не отдёрнул. Тело сжалось, будто его охватила судорога. И только вставшая передо мной сестрёнка, на чьём лице проступили два ручейка слёз, не дала мне бросить всё и бежать куда подальше. Мысленно стараюсь успокоиться и проделываю дыхательную гимнастику Майора. Действительно, веду себя как чурбан. Приехал вчера, когда малыши уже легли спать, посидел немного с отцом и Лизой, а дальше пошёл в свою комнату. Хорошо, что близкие проявили чуткость, обойдясь без сожалений с соболезнованиями. Я долго не мог уснуть, и только ближе к утру провалился в спасительное забытье.
Утром поймал себя на мысли, что мне тягостно находиться среди семьи, отчего пришёл в самый настоящий ужас. Просто окружающие, особенно младшие, вели себя, как всегда. Они баловались, капризничали, ссорились друг с другом, тут же мирились и смеялись. Именно последнее сильнее всего било по моей душевной ране. Только, кроме Антона Ульриха и сестрёнки никто не знал или не понимал, что произошло. С трудом дождавшись, когда закончится завтрак, я вылетел на улицу и встал на околице, погрузившись в созерцание леса. На самом деле все мои мысли были об одном, и о природе я точно не думал. Именно тогда раздались тихие шаги, и ко мне подошла Лиза.
А ведь она права. Почему я думаю только о себе? Ведь есть родные, которых я поклялся защищать. Да и не могут дети понять моих чувств. У них другая жизнь. Мне надо постараться сделать её яркой и счастливой. Я же пугаю единственных близких людей. Ведь они остались прежними добрыми, робкими и очень уязвимыми созданиями. Это в моём присутствие они ведут себя столь открыто, а чужаков до сих пор побаиваются. И надо сделать всё, чтобы младшие стали обычными людьми.
– Ты права, – сжимаю холодную ладошку Лизы, – Жизнь продолжается, а вы точно не должны страдать из-за случившегося. Идём. У меня есть, чем всех удивить.
Возвращаюсь в усадьбу, где натыкаюсь на смущённых и немного испуганных детей. Малышня явно подглядывала, не понимая, что со мной случилось. Какие они забавные! Евдокия пошила младшим детям русские платья и кафтаны. Теперь их одежда не только удобная, но и дети выглядят в ней совершенно иначе. Роднее, что ли. Вслед за младшим поколением, наряды сменили старшие. Только Антон Ульрих продолжал упорствовать и носил европейский камзол с кюлотами, благо без парика. Ещё Лиза надевала европейское платье, но для того, чтобы привыкнуть. Обычно она ходила в сарафане и платочке. Прямо настоящая русская красавица!
Смотрю в голубые глаза мелких шкодников, почувствовавших изменение в моём поведении, и начавших несмело улыбаться.
– Ну что, малышня? Вы готовы к игре? – громко спрашиваю детей и не могу удержаться от улыбки.
– Мы не малыфня, – ответила Софья, – И давай уже быфтрее, а то фсе зафдались.
Выглядело это столь мило, что я подхватил довольную девочку на руки и крепко прижал к груди. Далее, начинаю рассказывать о своей задумке, окружившим меня родственникам. На самом деле всё было готово ещё перед отъездом. Но из-за занятости мне не удалось порадовать детей. Зато сейчас самое время попробовать, благо погода просто радует.
– Игра называется городки, и она весьма простая. Надо палкой выбить пять чурок из очерченного поля. Сейчас будет понятнее. Пафнутий, неси, – говорю стоящему недалеко камердинеру, – Надо только найти подходящее место.
Дворцовый плотник вырезал несколько видов палок и чурок, для каждого возраста. Думаю, более старшие ребята не откажутся присоединиться к нашим забавам. Позже стало понятно, что я прав.
А вот Пафнутий удивил. Он не только при помощи Анисима быстро принёс снаряды. Оказывается, оба слуги ещё рано утром очистили от травы немалую поляну, где могут играть сразу несколько компаний. Я с благодарностью кивнул камердинеру, когда тот начал показывать, куда нам пройти. Объяснять правила пришлось долго и тщательно. Затем были пробные броски, но потихоньку дело пошло.
И началась игра. Мне это дело уже знакомо. Перед самым отъездом удалось немного поиграть с доном Алонсо, Румовским и Крузе. А вот для малышей и присоединившимся к ним старшим детям, всё было в новизну. Чуть позже, когда мы расставили чурки и начали пробовать первые броски, к нам подошли отец с Епистимой, баюкающей маленького Фёдора. А на площадку ворвался радостно лающий Буран, добавляя общего хаоса.
– Бери, подходи, бросай! – командую Наталье, весьма серьёзно отнёсшейся к городкам.
– Есть! – дружно кричим всем семейством, кроме Миши, который очень не хочет проигрывать сестре.
– Следующий, – указываю палкой на Даню, и поворачиваюсь к Пафнутию, – Делай пушку.
Камердинер кивнул и быстро расставил чурки. Рядом играли старшие, которым помогал Анисим. На поле стоял шум от весёлых криков и споров. Всё это сопровождалось собачьим лаем. Истинный хаос во всей своей красе! Даже Антон Ульрих несколько раз метнул палку, при этом весьма удачно, несмотря на его плохое зрение. Это вызвало дополнительную бурю восторгов. Окидываю поляну взглядом и улыбаюсь происходящему.
Через два часа малыши и, поддержавшие их старшие, даже не думали успокаиваться. Благо сегодня суббота и нет занятий. На уговоры сердобольной Епистимы, мол, дети устали и пора кушать, последовал дружный отказ. Но здесь смекалку проявила Устинья, приказавшая слугам вынести на улицу столы с лавками. Далее она буквально заставила столешницу пирогами и напитками. Заодно отправила детей в уборную, и мыть руки. После небольшого перекуса игроки с ещё большим неистовством принялись за городки. Кстати, женщина отца не забыла о Пафнутии с помощниками, накрыв им отдельный стол и не поскупившись на еду. Судя по довольному лицу камердинера, ему ещё и налили, явно не кваса.
Я же отошёл от площадки и просто счастливо наблюдал, как веселится родня. Впервые после возвращения меня немного отпустило, и безутешное горе уступило место ноющей тоске. Постепенно погружаюсь в воспоминания о событиях последних трёх дней.
* * *
– Анна Михайловна умерла, Ваше Высочество. Причина – кишечные колики, как мне сообщили.
Я выслушал слова Пафнутия, но не мог поверить в случившееся. Этого не может быть! Как?
Постепенно мне удалось успокоиться и задать вопрос, стоящему навытяжку и бледному как мел камердинеру.
– Когда это произошло? И закладывай карету, поедем домой к графине. Хочу поговорить с её управляющим, это весьма знающий и толковый человек, – через некоторое время с трудом поднимаюсь с кресла и тянусь к снятому кафтану.
– Ээээ… – начал мямлить Пафнутий, – Прошу меня простить, но приказано пока не выпускать вас из дома. Распоряжение дал присланный накануне гвардейский офицер, который выполняет приказ самой императрицы. Он с солдатами расположился во флигеле. Анна Михайловна же умерла двадцать пятого июля.
С трудом сдерживаю рычание и желание швырнуть в камердинера подсвечник. Уж он точно не виноват, и вообще был со мной в поездке. Я опоздал всего на три недели! Некоторое время пытаюсь отдышаться, но гнев буквально душит меня, не давая здраво рассуждать. Только нельзя сейчас буянить и вступать в противостояние с гвардейцами. Делаю несколько глубоких вдохов и шумно выдыхаю.
– Хорошо. Отправь гонца в Шушары, пусть сообщит отцу и сестре, что я вернулся. Писать ничего не буду, – мне, наконец, удаётся собраться с мыслями, – И вина мне. Быстро!
Пафнутия буквально сдуло, от моего хрипа. Я же рухнул обратно в кресло и упёр затылок в спинку. Как же так?
Немного посидев, понимаю, что нужно действовать, иначе я сойду с ума. Но как прикажете это сделать, если во дворец заблаговременно прислали солдат? А ещё неизвестно, сколько слуг работает на экспедицию или Суворова, который занимается в стране политическим сыском. Они спокойно скрутят меня и без пришлых надзирателей.
Вскакиваю с кресла и начинаю ходить по кабинету. В голове пустота и образ Анны, какой я запомнил её при нашей последней встрече. Тогда она стояла у окна полностью обнажённая и смотрела с хитринкой. Будто обещая подарок или узнав, что-то важное, но решила рассказать позже. И не смогла. А ещё была какая-то тайна, связанная с интригами, не касающаяся напрямую наших отношений.
Я уже хотел было выскочить из комнаты и ринуться в конюшню, дабы оседлать любую лошадь, а далее прорываться во дворец графини. Но тут раздался робкий стук в дверь. После чего вошёл Пафнутий, а за ним слуга с подносом. Они быстро водрузили на стол бутылку, бокал и несколько блюдец.
– Останься, – приказываю всё ещё бледному камердинеру, который хотел выйти следом за лакеем, – Как появится Крузе, то пусть сразу идёт сюда. Испанец чего делает?
– Дон Алонсо у себя в комнатах, а доктора пока не было, – протараторил Пафнутий и выскочил из кабинета после взмаха моей руки.
Сажусь обратно в кресло и трясущейся рукой хватаю бокал. Делаю несколько глотков, в животе становится тепло, а мысли перестают метаться. Сейчас нельзя думать об Анне, а необходимо рассуждать здраво.
То, что со смертью графини не всё гладко, я чую нутром. Уж слишком много совпадений, если вспомнить её последние слова. Потому мне не верится в колики. По моему приказу Крузе осматривал Анну несколько раз и признал её полностью здоровой. Да и был недавний пример, как один свергнутый монарх помер от колик. Правда, его сначала пытались отравить, а потом задушили шарфом.
Поэтому надо успокоиться и подумать, как узнать правду о случившемся. А ещё есть вероятность, что злоумышленники ждут моих необдуманных действий. Нельзя давать им повода добиться своего, совершая необдуманные поступки.
Как же сложно пытаться рассуждать, когда ты лишился части своей души. Только потеряв любимую, я понял, что она для меня значила. Не хочу бросаться громкими словами, будто Анна стала моим миром. Только почему внутри так пусто, будто я заледенел? Куда-то пропали все чувства, кроме тоски и отчаяния?
Дабы немного успокоиться и перестать себя изводить, достаю листы бумаги с пером. Пока займусь тем, что давно хотел сделать. Надо записать знания, полученные от Майора, которые мне удалось вспомнить в последние месяцы. Я давно делаю пометки карандашом в небольшом блокноте, который постоянно ношу с собой. Вот будем разбираться, заодно немного отвлекусь.
Но в голове, будто молоток стучит мысль о случившемся, а перед глазами встаёт образ графини. Я обдумываю различные причины, кому она могла помешать и ничего не нахожу. Вернее, главным виновником мог стать один излишне говорливый и нетерпеливый наследник. Отчего становится ещё тоскливее.
Лучше постараться не показывать своё расстройство и дождаться разговора с Шешковским. Уж он точно должен знать всё о смерти Анны. Только Степан Иванович не спешит ко мне на встречу. Остаётся только Крузе, через которого можно попробовать узнать хоть чего-то.
Пробую писать, но получается мазня с обилием клякс. Скомкав очередной испорченный лист, ломаю гусиное перо и отбрасываю в сторону. Сделав ещё раз дыхательную гимнастику, снова тянусь к бокалу. После очередного глотка понимаю, что меня беспокоит. Быстро подкрадываюсь к двери и резко её распахиваю. Камердинер, прислонившийся к одной из створок, чуть не ввалился в кабинет. Выглядело это забавно, но мне сейчас не до смеха.
Судя по красным глазам и общей помятости, Пафнутий задремал стоя.
– Ты чего здесь?
– Дык того, – выдал он в ответ и с опаской посмотрел на меня, – Клянусь, что не подслушивал. Просто следил абы чего не вышло. Вы были излишне не в себе. Вот я и наблюдаю.
Это он следил, чтобы я не наложил на себя руки? Похвально! Но не дождутся! Я ещё станцую на могилах своих врагов! Иначе быть не может!
– Иди спать. Я не могу заснуть и пока займусь писаниной. Свечи у меня есть, коли надо будет, сам зажгу новые. Если устану, то прилягу здесь на софе. Хотя, принеси ещё вина. И чтобы я тебя больше не видел, – приказываю склонившемуся слуге и возвращаюсь за секретер.
* * *