Лунгу. О любви
Неприятный холодок пробежал по тельцу Лунгу.
В ту же секунду что-то заставило отца резко обернуться. Он огляделся и понял, что сына нет рядом. Не задавая ни одного вопроса, он сорвался с места и услышал громкий крик.
Крепкие мужские руки обхватили ледяные, покрасневшие детские ладони.
Так они и стояли на высоком берегу реки: отец – с дрожащими руками, всё ещё крепко удерживающими сына, и мальчик – с дорожками слёз на щеках, в грязном новом комбинезоне.
Лунгу медленно открыл глаза. На этот раз никакого страха не было. Только странное ощущение крепких отцовских рук.
Но воспоминания не исчезали. В этом доме жизнь всегда была интересной и полной забот. Всегда нужно было кого-то покормить, что-то прополоть, закатать, кого-то погладить, а кого-то поругать.
Худенькая, хрупкая мама – только округлившийся живот выдавал её положение – проводила папу в очередную поездку и принялась хлопотать по дому. Накормила сыновей, и те убежали по своим важным мальчишеским делам. Перестирала вещи, развесила белое, хрустящее бельё. Из-за ветра во дворе оно развевалось в разные стороны, и всё вокруг пахло стиральным порошком и свежестью.
Наступил самый ягодный сезон. Смородина сама себя не соберёт!
Кусты уже начинали зарастать крапивой, и мама решила надеть высокие резиновые сапоги. В лёгком летнем халате, расшитом васильками, она отправилась на охоту за ягодой.
Она собирала смородину, когда внезапно ощутила жгучую боль где-то между лопаткой и плечом, а затем услышала неприятное жужжание. Несколько полосатых и крайне недовольных ос кружили совсем рядом.
Осторожно заглянув в куст, мама обомлела: огромное гнездо, размером со страусиное яйцо, буквально гудело от жизни.
Мама выпрямилась, почесала укушенное место, направилась к дому и вернулась с вилами. Подошла к кустам, зацепила гнездо и потянула на себя. Осиный улей рухнул на землю прямо перед мамиными сапогами.
Разъярённый рой мгновенно обнаружил обидчика.
Мама резко развернулась и побежала к дому. Одной рукой придерживая живот, в другой сжимая вилы, она с каждой секундой всё сильнее обижалась на ос за каждый новый укус. Влетела в дом и захлопнула дверь.
Осы ещё ненадолго покараулили её у порога, а затем улетели оплакивать потерю.
– А что это за вилы в прихожей? – удивлённо спросил отец, вернувшись вечером. – Да так, оборонялась, – хихикнула мама.
Лунгу еще долго смотрел на маму, которая только посмеивалась, потирая укушенную лопатку.
А когда Лунгу снова открыл глаза, вокруг кипело лето.
Душераздирающий вопль, который тут же сменился злобным рыком, заставил лягушонка вздрогнуть. Он со всех лап помчался на звук и обомлел.
– Бежим! – кричала раскрасневшаяся девочка с растрёпанной рыжей косой. – Скорее, Роза!
Её младшая сестра выглядела ничуть не лучше: взлохмаченная, со сбившимся ободком и почему-то в одном тапочке. Они юркнули в крытую каюту на втором этаже двухэтажного гаража-«корабля» и захлопнули дверь, в которую тут же с глухим стуком что-то врезалось.
Снизу послышался задорный смех.
– Беги скорее, собери ещё бешеных огурцов, а я пока их удержу! – крикнул старший брат. Вспыхивая своими огненно-рыжими волосами на солнце, он прицеливался оставшимися «снарядами» в дверь.
Младший – темноволосый, с глубокими ореховыми глазами – нёсся сломя голову к забору. Набрал штук тридцать колючих бешеных огурцов, распихал их по карманам и в подол испачканной футболки.
Лунгу затаил дыхание, наблюдая с крыши.
Мальчишки затаились по обе стороны двери. Когда девочки, решив, что всё утихло, осторожно вышли на балкончик и начали спускаться, их настигла огуречная засада.
Роза, коротко мотнув сестре, села на корточки, закрыла голову и закричала так, что, казалось, заложило уши во всей округе. Братья примирительно подняли руки и шагнули навстречу… и в ту же секунду каждому прилетело огурцом ровно между глаз!
План Амелии был гениален: пока сестра привлекала внимание и изображала поражение, та успела подхватить с балкона новые огурчики и метко зарядила в братьев.
Их компания взорвалась диким, счастливым хохотом. Лунгу смеялся вместе с ними, и, казалось, громче всех.
Смех постепенно стих. И на смену ему пришла тишина и холодная осенняя стужа.
Лужи покрывались тонкой корочкой льда, воробьи нахохлились на ветках рябины. Инеем затянуло всё вокруг.
Седоволосый и совсем худой старик лежал на спине. Он вспоминал самые приятные моменты своей жизни. Ни жалости, ни страха, ни капельки боли. Последний вдох – и лёгкая, светлая улыбка скользнула по его морщинистому лицу.
Бабушка, кряхтя и поскрипывая половицами, не услышала привычного мягкого дыхания. Подошла проверить…
Ушёл.
Слёзы текли по её щекам, внутри нарастала глухая, страшная тоска. Она набрала номер и произнесла в трубку дрожащим, онемевшим голосом:
– Дочь, приезжай. Отца больше нет.
И положила трубку.
Мама не знала, как правильно. Она впервые столкнулась с такой потерей. Что делать? Куда податься? Она тормошила мужа и тихонько, беззащитно плакала у него на плече. Он гладил её по спине и обещал, что они справятся.
А ночь наступала. Мама осторожно разбудила старшую дочь, прикоснулась указательным пальцем к губам и тихонько прошептала:
– Не пугайся. Мы сейчас уедем с папой, а ты, когда проснёшься, позвони. Мы вас проводим в школу. С нами пока нельзя, хорошо? – Она легонько прикоснулась губами к макушке девочки. – Береги сестрёнку.
В полудрёме Амелия разглядывала лицо матери, которое освещалось луной и уличным фонарём из окна: мама ужасно побледнела, и веснушки на её носу проступили ещё ярче, как тёмные капли. Девочка смахнула слезу, осторожно кивнула головой и погрузилась обратно в тревожную дремоту.
Пролетел миг.
Глаза Амелии распахнулись и тут же наполнились слезами. Понимание горя прожгло её изнутри. Страх сковал каждую мысль. Различив в темноте спящую сестрёнку, которая тихонько забралась к ней в кровать из-за очередного кошмара, Амелия повернулась к ней и прижалась изо всех сил. Слёзы душили её.
Лунгу видел всё это. И ярость охватила его. Он ничего не мог сделать – бестелесный, беспомощный дух, хранящий память рода, но бессильный перед лицом первой на его памяти смерти.
Всепоглощающее чувство вины. Боль. Всё внутри него горело от злости – к себе, к своей незрелости, к несправедливости этого мира.
Внутри Лунгу всё рушилось. Неконтролируемый, праведный гнев захлёстывал его и выплёскивался наружу.
Внезапно соседний дом вспыхнул огнём – словно эта пламенная искорка гнева порывом перекинулась на него.
«Что может быть более вечным, чем эта боль?» – обратил Лунгу вопрос к небу и сам шагнул в горящий дом.
Там никого не было. Огонь – плоть и дух этого мира, часть самого Бога – пожирал пустые стены, старые фотографии, сухие доски.
Лунгу вылетел из тлеющего дома. Невесомый, бестелесный дух, он скользил по ночному небу над спящим городом, паря над заснеженными крышами и темнеющим садом. Вся земля внизу казалась тихой и хрупкой, а сам он – лишь бессильным хранителем памяти рода.
Глубокий сон накрыл весь город в эту ночь, кроме одной семьи, находившейся далеко-далеко в своём горе.
Он опустился к Амелии и Розалии, пока они спали, и тихонько прикоснулся к ним. Тепло покатилось по их телам, забирая страх, и на мгновение их накрыло безмятежное спокойствие.
Лунгу вернулся к остаткам сгоревшего дома и закрыл глаза.
Бог – тот, кто был и этой Ночью, и этим Огнём, и самим Лунгу – растворил юного духа в его собственной боли и страдании. Растворил, чтобы смирить его гнев и переродить из невесомого наблюдателя в крошечное, земное существо – лягушонка, которому ещё только предстоит попросить о любви, прощении и возвращении памяти.
А потом ничего не было.
А потом началась настоящая жизнь.
ЧАСТЬ 3. ЖИЗНЬ.
Глава 5
Эту историю Лунгу услышал позже, когда бабушка со смехом пересказывала её родителям девочек за вечерним чаем. Но в тот день всё только начиналось.
День выдался душный, из тех самых летних «бездельников», когда даже время в разгар каникул словно плавится от жары. Амелия и Розалия скрипели качелями во дворе многоэтажки, увлечённо споря о какой-то ерунде.
– А я тебе говорю – быть дождю! – раскачиваясь всё сильнее и взмывая ногами к самому небу, настаивала Амелия. Рыжая коса взлетала вслед за ней.
– А вот и не будет, Ами! – упрямо выпятила нижнюю губу Роза, крепко вцепившись в цепи. – Посмотри, солнце какое! Не будет!
Их спор прервал громкий, отчаянный возглас с небольшой грядки под окнами дома: – ПАРАЗИТ! – кричала соседка, бабушка Зоя, на весь двор, активнее обычного маша какой-то старой тряпкой. – УЙДИ! ПРО-О-ОЧЬ ОТ МОЕЙ МОРКОВИ!
Ами и Роза тут же притормозили качели. Переглянулись и во все глаза уставились через низкий деревянный штакетник палисадника.
Бабушка Зоя с воинственным видом гоняла по огородику грязную, лохматую и совершенно перепуганную собаку. Пёс метался между стройными рядами зелени, не понимая, куда бежать от праведного гнева.
– Баб Зой, да нужна ему ваша морковка! – громко заступилась за пса Розалия. – Он такое даже не ест!
– А НУ-КА, ВЫ ВДВОЁМ ПОД РУКУ ГОРЯЧУЮ НЕ ЛЕЗЬТЕ! – отмахнулась соседка, пытаясь загнать «вредителя» в угол.
Поняв, что боевой настрой бабушки Зои сегодня лучше не испытывать на себе, девочки спрыгнули с качелей и направились к подъезду.
Из открытых окон вовсю тянуло ароматами вкусной выпечки. На кухне колдовала бабушка, подрумянивая в духовке пышные пирожки с редькой и маком.
Набрав целую тарелку обжигающе горячих пирогов и совершенно разных сладостей, девчонки устроились в зале на диване перед телевизором, чтобы посмотреть любимые мультфильмы.
– Я схожу, пожалуй, к тёте вашей в баню помыться, а вы тут похозяйничаете? – бабушка вопросительно посмотрела на внучек и, шутливо пригрозив пальцем, добавила: – Только не безобразничайте!
Это был едва ли не первый раз, когда их оставили дома совсем одних, без присмотра взрослых.
Воодушевлённые неожиданной самостоятельностью, девочки сидели на мягком диване, лопали вкусности и с головой ушли в происходящее на экране.
Но душное небо за окном быстро налилось свинцом. Внезапный оглушительный раскат грома и крупный град, с грохотом застучавший по балконным окнам, мгновенно выдернули их из уютной сказки. На улицу обрушилась настоящая стихия.
Девочки среагировали мгновенно: в считанные секунды все вилки были выдернуты из розеток, шторы задернуты, а сами они уже сидели в обнимку под обеденным столом, сжавшись в один испуганный, но сплочённый комочек.
– Ты тоже о нём думаешь? – спустя время тихо спросила Амелия, крепче прижимая к груди диванную подушку, которую в порыве страха прихватила с собой под стол. – Как же он там? Один?..
– А что поделать-то, Ами? – жалостливо протянула Роза, вглядываясь в тёмную щель под скатертью. – Думаешь, он ещё там, а?
Амелия лишь молча перевела на неё взгляд, полный тревоги. Внутри у Розы всё сжалось: перед глазами встал тот самый «паразит», который прямо сейчас наверняка дрожал под проливным дождём, сжавшись в комок среди затопляемых грядок.
За окном снова ухнуло, но страх за беззащитного пса оказался сильнее страха перед грозой.
– Я быстро! Только проверю! – решительно выдохнула Розалия, не давая себе времени передумать.
Она выбралась из-под стола раньше, чем Амелия успела её остановить, накинула первую попавшуюся куртку, юркнула за дверь и сбежала по лестнице прямо в бушующий поток воды и ветра.
Гром постепенно затихал, уступая место ровному шуму проливного дождя. Амелия нервно мерила шагами длинный коридор квартиры, грызла ногти и без конца высматривала сестру в окно, обезумев от волнения.
Наконец щелкнул замок, и входная дверь резко отворилась.
На пороге стояла мокрая до последней нитки Розалия. На лице её сияла отчаянная, гордая улыбка, а к груди она бережно прижимала грязную, шмыгающую носом, дрожащую, но невероятно счастливую собаку.
Пёс даже не думал сопротивляться. Он смирно стоял в ванной, пока его намыливали самыми вкусно пахнущими шампунями и вытирали самыми мягкими махровыми полотенцами.
Погода на улице тем временем прояснилась. Квартира наполнилась ярким солнечным светом, свежим ароматом ягодной пены, запахом горячих пирогов, звонким девичьим смехом и довольным собачьим потявкиванием.
Бабушка, распаренная и повязанная свежим платком, вернулась из бани. Скинув у порога галоши, она прошла в зал – и так и застыла в проходе, не веря своим глазам.
Перед телевизором на диване вальяжно сидели Роза и Ами. А между ними…
Завёрнутый в лучшее бабушкино полотенце пёс с совершенно королевским видом уплетал пироги, смущённо облизывая мокрые усы.
Слушая эту историю, Лунгу тихо улыбался. В его крошечной груди переполнялось тепло. Собаку, конечно, потом пришлось вернуть хозяину, но в тот день квартира была полна самого чистого, искреннего счастья.
И он был здесь, чтобы беречь этот смех.
Глава 6
Зной буквально плавил воздух. Собаки забились в самые глухие тени под крылечками и лишь изредка тяжело вздыхали, высунув розовые языки. Самым разумным было бы сидеть в прохладе комнат, но разве удержишь кого-то в четырёх стенах посреди каникул?
Амелия и Розалия выскочили из дома прямо в раскалённый полдень, на ходу завязывая на макушках лёгкие косынки, которые им в последний момент вручила мама. Ноги сами несли их на улицу – туда, где ждали друзья, где лето казалось бесконечным, а впереди веяло небывалым приключением.
Девочки устроились на полянке под огромным дубом. Амелия с лёгкой улыбкой крутила в руках ромашку, которую ей только что сорвала сестрёнка. Розалия с хохотом носилась босиком по мягкой траве, кувыркалась и выделывала смешные акробатические трюки.
Маргаритка сидела чуточку в стороне, подогнув подол сарафана. Она раскачивалась из стороны в сторону, не отрывая взгляда от пустого поворота дороги, и словно заранее сжималась от невидимого удара.
В полуденной тишине невозможно было не услышать приближающийся автомобиль. До этого гула воздух наполняли лишь смех, тихий щебет птиц да жужжание насекомых.
Маргаритка резко вскочила, запуталась в подоле и едва не упала. Удержав равновесие, она встала на цыпочки и, прикрывая глаза от слепящего солнца, стала напряжённо всматриваться вдаль.
Машина показалась лишь на мгновение и, не доезжая до их полянки, резко повернула направо.
Девочка тяжело опустилась на траву, уткнулась лицом в согнутые колени и громко, неудержимо зарыдала, в отчаянии поколачивая землю маленькими кулачками.
Всё произошло настолько быстро, что ещё несколько секунд никто не мог опомниться. Эта тишина ощущалась бесконечной.
Первой из оцепенения выбралась Амелия. Она подошла к подруге, осторожно опустилась рядом и мягко положила руку ей на трепещущую спину:
– Что случилось? – в голосе Ами прозвучало волнение, которое ей не удалось скрыть.
Маргаритка не могла произнести ни слова. Она что-то шептала через захлёбывающиеся всхлипы, но разобрать эти звуки было невозможно. Единственное имя, которое пробивалось сквозь слезы, – «Гера».
Слов не потребовалось. Розалия коротко кивнула, вскочила на велосипед и умчалась.
Спустя пять минут она вернулась вместе с очень взволнованным мальчиком лет одиннадцати. У него были лохматые волосы, облупленный от загара нос и тёмные, глубокие глаза.
Он опустился на землю прямо перед сестрёнкой:
– Прости, – Гера перехватил её руки, когда она снова попыталась ударить землю, и сжал их в своих дрожащих ладонях. – Прости меня, пожалуйста.
Она сидела прямо, безвольно уронив ноги набок. Взгляд был устремлён на брата, а слёзы крупными каплями продолжали заливать светлый сарафан.
Кое-как, через паузы и тяжёлые вздохи, ребята смогли рассказать, что стряслось.
Две недели назад их собака родила трёх замечательных щенков. Сразу поняв, что отец не позволит их оставить, дети спрятали малышей. В самом конце огорода, между забором и старым дубом, лежала куча полусгнивших досок. Там они обустроили деревянный ящик: постелили старые тряпки и закрыли сверху от чужих глаз.
Щенков выкармливали козьим молоком из резиновой перчатки. Они росли прямо на глазах – уже смотрели на Геру и Маргаритку чёрными пуговками глаз, вкусно пахли парным молоком и неуклюже пробовали вставать на лапки.
А сегодня утром случилась катастрофа.
Отец услышал в глубине огорода слабое скуление. Он сгрёб щенков в охапку, забросил в грубый холщовый мешок и швырнул его в кузов машины. С холодной, звенящей яростью он бросил сыну:
– Кажется, вчера я думал найти ещё одну работу, чтобы мы перестали голодать, а вы умудряетесь приволочь в дом лишние рты! Я жилы рву, чтобы прокормить семью, а вы… – он с ненавистью сплюнул на сухую землю прямо перед Герой, – воруете у собственных родных! Я голову ломал, куда деваются хлеб и молоко, а это всё вы. Неблагодарные!
Он прыгнул в кабину, и в воздухе повис только сухой свист колёс при резком повороте.
В их доме действительно давно не пахло свежей выпечкой. Всё лето Гера собирал в лесу грибы и ягоды, удил рыбу, сушил травы – лишь бы не слышать, как от голода сводит животы у сестрёнки, мамы и стариков. Но семейные беды были слишком тяжелы, а Гера – слишком мал, чтобы вынести их на своих плечах.
Горячий ветер перегонял пыль по полянке. Дети сидели молча. Напряжение в воздухе казалось осязаемым.
– Поехали, – оборвала тишину Амелия. – Мы их найдём.
В её тоне прозвучала такая стальная уверенность, что никто не посмел возразить.
Дети бросились к велосипедам. Гера, прибежавший пешком, усадил Маргаритку на раму её велосипеда, а сам встал на педали. Ами в льняном платье в горошек взяла на себя роль штурмана.
Они мчались через мост по прямой каменистой дороге. Проскочили густой лес, разрезанный грунтовкой на две равные половины, миновали разлившуюся после ливней речку, заросшую кувшинками, и выскочили к развилке.
Правая ветка уходила в тенистую глушь смешанного леса, где дубы переплетались с соснами, а левая – светлая, укатанная колёсами – петляла по открытому холму к деревне.
– Разделяться не будем! – заявила Ами. – Я уверена, он выкинул их по дороге в деревню. В дальний лес и к реке точно не поехал.
– Почему? – с сомнением спросил Гера. – Думаешь, в нём осталось хоть что-то человеческое и он рассчитывал, что их подберут?
Маргаритка опустила голову, спрятав лицо. Слёзы всю дорогу капали на подол её платья. Внутри девочки разыгрывалась тихая катастрофа: слова отца вонзились в неё глубже любого упрека. Ей казалось, что это она своей тайной любовью к щенкам обкрадывала бедную, вечно голодную семью.
Ами мягко сжала её хрупкую, холодную ладонь:
– Да дело не в этом, – сочувственно произнесла она, глядя на Геру. – После ливней дорогу в полях совсем размыло, туда не проехать. Он просто бросил мешок в канаву у посадок – справа или слева от нас.
Ребята переглянулись и согласно закивали.
– Нам всё же придётся разделиться, – возразила Розалия. – Если ехать гурьбой, мы всё заглушим. Нужно держать дистанцию, чтобы услышать скуление.
– Верно, – согласилась Ами. – Первой поеду я, следом ты, Роза, а замыкать будете вы с Маргариткой. Если не найдём в посадках – зайдём в деревню и поспрашиваем.
Они растянулись по дороге.
Амелия впилась слухом в окружающий шум. Задача оказалась непростой: летний день звенел тысячей голосов. Стрекотали в траве кузнечики, с надрывом квакали жабы в канавах, птицы перекликались в густых кронах. Время от времени какая-нибудь пичуга вспархивала прямо из-под колёс, изумлённо провожая девочку взглядом.
Шуршание шин по гравию казалось слишком громким. Где-то тяжело плюхнулась в воду лягушка, в вышине недовольно каркнул ворон…
Эта дорога давно опустела. Лишь изредка здесь проезжали местные, чтобы срезать путь, но настоящими хозяевами обочин оставались лисы, бродячие псы да птицы.
Розалия показалась спустя пару минут. Она поравнялась с сестрой и лишь молча, расстроенно качнула головой.
Когда все снова собрались на въезде в деревню – пыльные, уставшие и почти потерявшие надежду, – решение пришло само. Они направились к знакомому дому с жёлтым заборчиком, за которым пышно цвели декоративные ромашки.
В открытом окне показалось лицо, удивительно похожее на лицо Маргаритки, только обрамлённое белым ситцевым платком.
Глядя на Геру и его сестренку, сложно было поверить, что они родные. Девочка – хрупкая, с облаком мягких кудряшек и бледной кожей. В её нежно-голубых глазах светилась тихая доброта. Казалось, взмахнёт тоненькими ручками – и вспархнёт голубицей. Она совершенно не умела защищаться или злиться, её единственным ответом на жестокость мира было желание заслонить собой того, кому ещё больнее.
Брат же был её полной противоположностью: смуглый, крепко сбитый, с густыми бровями, сдвинутыми на переносице, и взрослой суровостью в тёмных глазах.
– Герка! Маргаритка! Да ещё и с друзьями! – всплеснула руками старушка, выбегая за калитку. – Что же вы на пороге стоите, проходите скорее!
Она словно излучала мягкий, домашний свет. Её светлая улыбка мгновенно снимала с души тяжесть. Старушка подошла к детям, ласково погладила каждого морщинистой ладонью, а внуков крепко расцеловала в щёки.
– Бабуль, мы ненадолго, – качнул головой Гера, и его суровое лицо в её присутствии заметно оттаяло. – К тебе отец сегодня заезжал?
– А, папка-то? Заезжал, заезжал, посидели немного, и он уехал, – просто ответила она.
Спустя пять минут они уже сидели во дворе за деревянным столом, накрытым полинявшей клеёнкой. Бабушка разливала чай со свежим смородиновым листом. На столе остывала пиала с тёмным черёмуховым вареньем, лежали баранки, но дети сидели неподвижно, не прикасаясь к угощению.
– Ну вы чего как на поминках? – она обвела их сочувственным взглядом. – Неужто думаете, прибил он их?
Маргаритка вздрогнула всем телом. Гера молча положил ладонь ей на плечо.
– Приехал он с этим мешком, – вздохнула бабушка. – Сидели, думали. Прошлись по улице – да кому в деревне лишние рты нужны? Домой везти отказался, кормить нечем. Сказал, отпустит на окраине у реки, авось прибьются к кому.
Маргаритка всхлипнула, закрыла лицо руками и, тихо заскулив, выскользнула из-за стола. Пока остальные сидели у стола, она молча скользнула за калитку.
Гера потупил взгляд, уткнувшись глазами в клеёнку.
Бабушка сходила в дом за горячим чайником, подлила всем кипятка, а затем присела рядом с внуком и ласково погладила его по сутулой спине:
– Думаешь, плохой он человек, да? – тихо спросила она, глядя куда-то сквозь время. – Отец его умер рано, и твоему папке пришлось стать взрослым в двенадцать лет. На его плечи легла вся семья, надо было растить троих младших братьев. Он всё делал, жилы рвал! Руки у него золотые, но куда уж там… – бабушка горько махнула рукой. – Не умеет он иначе, Гера. Но для тебя такой судьбы никогда не хотел.
Слёзы потекли по её сухим щекам. Гера молча поднялся, подошёл ближе и крепко обнял бабушку, уткнувшись носом в её ситцевый платок.
Они стояли так долго-долго, посреди застывшего двора. Впервые за много лет мальчик почувствовал, как отступает глухая, тяжёлая обида, разъедавшая его изнутри. Бабушкины руки – сухие, тёплые, пахнущие чабрецом и печным дымом – крепко прижимали его к себе, словно пытались забрать себе всю его боль. Гера зажмурился, тяжело и глубоко перевёл дух, чувствуя, как ослабевает мёртвый узел в груди.
И только когда Гера наконец отстранился и вытер рукавом глаза, Амелия встревоженно оглянулась вокруг:
– Постойте… а где Маргаритка?
Они обшарили весь двор, заглянули в сараи и выбежали на улицу.
Гера, бледный и собранный, попросил бабушку не волноваться и бросился к велосипеду. Остальные ринулись за ним.
Деревня дышала ароматами сухих дров, цветущего репейника и нагретой земли.
Они нашли её на самом краю посёлка.
Маленькая, тоненькая Маргаритка сидела на корточках под плакучей ивой у самой воды. Вокруг неё, тыкаясь мокрыми носами в подол сарафана, копошились три пищащих щенка. Девочка без устали гладила их тощие спинки и по крошкам скармливала размоченный в воде бублик, который успела стащить со стола.
Её заплаканное лицо озаряла тихая, торжествующая улыбка. Слёзы на щеках высохли, оставив лишь серебристые соленые дорожки, поблёскивавшие на солнце.
Щенков в тот же вечер пристроили. Дети обошли весь дальний край и нашли для каждого тёплый угол.
А спустя время Гера снова приехал к бабушке – один. За окном накрапывал тихий летний дождь. Они сидели на маленькой кухне, пили густой чёрный чай, и мальчик, глядя на капли, стекающие по стеклу, впервые за долгое время не чувствовал внутри привычной, выжигающей тоски.