Божий одуванчик
Травмы оказались более чем серьезны. Повреждены череп и позвоночник. Врачи вообще не понимают, как с такими повреждениями можно жить, а тем более находиться в сознании. Тем не менее Софья Александровна пока жива. Однако вряд ли это продлится долго. Если я хочу, могу к ней пройти. Это ей не повредит. Ей уже ничто не повредит. Главное – чтобы я сняла уличную обувь, остальное никого не волнует. И я, взяв в руки босоножки, побрела куда-то босяком, повторяя про себя снова и снова: «Только бы не заплакать. Я не имею права заплакать. Я должна быть спокойна».
– Наденька, – тихо приветствовала меня Софья Александровна, пытаясь улыбнуться. – Вы пришли.
– Конечно. И буду ухаживать за вами, пока вас не выпишут. У меня как раз с завтрашнего дня отпуск.
– Долго со мною мучиться вам не придется. Как обидно, что я не доживу до цветения лип! Мне безмерно хотелось еще раз увидеть, как они цветут. Их запах – запах счастья. Почему этот человек не мог подождать хотя бы две недели? Вы ведь найдете его, Наденька, да?
– Я? – последние слова настолько меня поразили, что комок в горле стал чуть меньше, и слезы уже не так подступали к глазам. – Этого… – Я чуть не произнесла «убийцу», но вовремя исправилась, – этого гада?
А потом слезы вновь подошли близко-близко, потому что я поняла: Софья Александровна утратила ясность мысли. В нормальном состоянии она никогда не попросила бы человека о том, что он не в силах исполнить – ни при каких обстоятельствах, даже самых страшных. А найти психа, без причины нападающего на прохожих, не под силу никому. Немотивированные преступления, насколько я знаю, обычно остаются нераскрытыми. Впрочем, разве сейчас это важно? Я должна пообещать хоть луну с неба, лишь бы Софье Александровне стало легче на душе. Сейчас соберусь с силами и отвечу. Главное – не заплакать.
– Вы думаете, Наденька, что это невозможно? Вы многого не знаете. Это была не случайность. У меня есть враги. Это сделал кто-то из них. Он решил освободиться. Но вы найдете его. Вы должны открыть потайной ящик бюро и забрать оттуда сверток. Там все есть. Это сделал кто-то из них, я чувствую это. Вы тоже чувствуете людей, и вы поймете, кто именно. Полиция не станет этим заниматься, и он останется безнаказанным. А вы его найдете. Обещаете? Нет, подождите! – она судорожно вдохнула, словно пронзенная внезапной болью. – Не берите на душу грех. Не обещайте, что вы его найдете. Обещайте сделать все от вас зависящее, чтобы его найти. Именно так. Обещаете?
– Да, – твердо и почти спокойно ответила я. Перед лицом такого самообладания я не собиралась позволять себе истерик.
– Хорошо. Теперь Ами. Вы возьмете его к себе?
– Конечно.
– Жестоко, что сюда не пускают собак. Я не сумею с ним проститься. А теперь позовите, пожалуйста, доктора и медсестру.
– Вам хуже? – у меня зашлось сердце.
– Мне теперь может стать только лучше, Наденька. Но позовите.
Мне было страшно уходить – почему-то казалось, что стоит оставить Софью Александровну одну, и она умрет. Однако она не умерла.
– Я ведь не могу владеть руками? – Она словно не спрашивала, а ждала подтверждения.
– Не можете, – согласился врач.
– Поэтому я делаю устное заявление. В присутствии нескольких свидетелей. Все свое имущество я завещаю Надежде Владимировне Соколовой. Вот она, рядом со мной. Ей завещается квартира со всем содержимым, дача с участком и все, что на данный момент является моей собственностью. Я делаю это заявление, находясь в здравом уме и твердой памяти. Вы слышите меня?
– Да, – кивнула заинтересованная медсестра. – А это законно?
Но Софья Александровна не ответила. Она выполнила то, что считала необходимым, и тихо умерла. Она сказала мне несколько минут назад, что теперь ей может стать только лучше. И я пыталась убедить себя, что она, как всегда, права – а перед глазами стояли цветущие липы, которых ей больше не увидеть.
Очнулась я от резкого мужского голоса, что-то раздраженно бубнящего. Я подняла глаза. Высокий довольно красивый тип лет сорока делал выговор врачу:
– Вы должны были сразу же позвонить моей жене как ближайшей родственнице покойной. Это ваша обязанность. Вы за это получаете деньги.
– Покойной она стала только что, – нервно ответил тот. – А деньги я получаю за другое. Если это можно назвать деньгами.
– Низкая зарплата не освобождает вас от необходимости выполнять свои обязанности. Я буду жаловаться на вас главврачу.
– Хоть господу богу.
«Сергей», – поняла я. Я представляла его себе несколько иначе. Знала, что муж единственной внучки Софьи Александровны любит ворчать, но надеялась, что хотя бы этим делом он занимается с удовольствием. Однако сейчас он нудил над ухом несчастного доктора с видом человека, которому нестерпимо скучно. А где же его Люба? Вот она, стоит у стенки, опустив голову, и мнет в руках носовой платок. Довольно симпатичная, но, что называется, поблекшая. Волосы небрежно обесцвечены, яркий макияж только подчеркивает невыразительность черт. Кажется, она расстроена. Наверное, теперь я могу уйти? Они всем займутся? Впрочем, нет.
– Вы не знаете, – спросила я, – где сейчас Амишка?
Люба подняла глаза:
– У бабушки дома. Не знаю.
– Перед лицом смерти человека, – с готовностью, однако без малейшего оживления повернулся ко мне Сергей, – лишь эмоционально нечуткий человек будет испытывать интерес не к этому человеку, а к его собаке. Есть определенные нормы общественного поведения…
Я не стала слушать дальше. Я повернулась и ушла. Несмотря на боль в груди, от его речей мне нестерпимо захотелось спать. А спать было нельзя, поскольку меня ждало еще одно дело.
Глава 5
Слава богу, Софья Александровна жила недалеко. Я пешком побрела к ее дому, забыв о том, что есть на свете такси… вообще обо всем забыв. Загадочное сияние белой ночи освещало путь, и я почему-то совсем не боялась, хотя обычно остерегаюсь поздних возвращений. Вот знакомый подъезд… ко мне в ноги бросается что-то маленькое, теплое и скулящее. Я поднимаю Амишку на руки. Мордочка у него в крови, и, видя эту кровь, я начинаю плакать, а он слизывает мои слезы и тихо стонет. Так и просидели мы с ним на лавочке у подъезда, а утром сели на метро и поехали ко мне.
Касьян встретил меня возмущенным мяуканьем. Он не привык почивать в одиночестве. Касьян, как вы понимаете, кот. Пятнадцать лет назад я подобрала его на помойке, и семейный совет постановил из экономии назвать приемыша этим редким именем – чтобы, по мудрому замечанию папы, пореже справлять нахалу именины. Ведь у Касьяна они двадцать девятого февраля! Впрочем, и без именин кота баловали неимоверно. Он вырос огромным, хотя был не пушистым, а гладкошерстным – стандартной полосато-серой расцветки. Амишка казался меньше по крайней мере в полтора раза, а то и вдвое. Умом же Каська превосходил всех знакомых мне котов (а может, вообще всех знакомых, причем себя я тоже сюда включаю). Например, писал он прямо в унитаз, да еще спускал за собой воду, ловко нажимая на рычажок. Правда, теперь я была этому не слишком рада. Он приобрел вредную привычку вскакивать по звонку моего будильника и опрометью бросался занимать туалет. С возрастом у кота начались нелады с почками, и оккупировал он его весьма надолго. Я, несчастная, бегала вокруг, считая минутки, которых, поверьте, было в обрез – очень люблю поспать и встаю всегда в последний момент. Однако не станешь же сгонять кота с горшка, если он уже приступил к делу! Вот такие у нас с ним проблемы.
Раньше, когда Касьян был моложе, мои родители брали его с собой в деревню, но последние годы он стал плохо видеть, и они предпочитают оставлять его дома. А теперь вот я Амишку привела. Но Каська умный, он не обидится. Ему только надо объяснить.
Я пустила песика обнюхивать квартиру и посадила себе на колени кота.
– Это Амишка. Он у нас будет жить. Всегда. Он хороший. А ты у меня лучше всех, – я поцеловала Касьяна в мордочку. – Вы подружитесь.
Амишка, жалобно поскуливая, прижался к моей ноге, и я подняла его, посадив рядом с Касьяном. Сейчас самый важный момент… только бы они не разругались… умницы вы мои! А теперь – спать. Я легла, и хитрые красавчики пристроились по бокам. Вообще-то для них имеются уютные подстилки, но уж ладно. У них тоже была тяжелая ночь.
Проснулась я от настойчивого звонка в дверь. Боже, кто в такую рань? Впрочем, часы показывают начало второго, и это неудивительно, учитывая, что домой я вернулась не раньше семи утра. Я накинула халат.
– Кто там?
– Бурков Сергей Викторович с супругой.
Я опешила. Бурков Сергей Викторович, да еще с супругой? Я впервые слышала это имя.
– Я внучка Софьи Александровны, Люба, – добавил женский голос, а мужской цыкнул: – Не лезь!
Я открыла дверь, и непрошеные гости зашли в прихожую. Однако провести их в комнату я не успела. Сергей начал свою речь немедленно, и в голосе его теперь звучало все, что угодно, только не скука.
– Я не потерплю, – агрессивно заявил он, – чтобы всякие авантюристки вмешивались в дела моей семьи. Моя жена – ближайшая родственница и единственная наследница Знаменской Софьи Александровны, и я могу подтвердить сей факт документально.
– Какой факт? – тупо осведомилась я. Если меня неожиданно вытащить из постели, я всегда плохо соображаю.
– Факт родства, – несколько снизив напор, пояснил Бурков.
«Но не наследования», – машинально подумала я, и тут до меня дошло.
– Вам что, медсестра что-нибудь сказала?
– Эта непрофессиональная особа не может быть свидетелем. Не считайте меня дураком! Я своего не отдам! Не для того я ждал столько лет, чтобы мое наследство досталось постороннему человеку. Закон на моей стороне…
– Подождите, – вставила я, когда мой собеседник на секунду замолк с целью набрать побольше воздуха в грудь. – Я вовсе не претендую ни на какое наследство. Только Амишка и сверток, который Софья Александровна непременно велела мне взять. И все.
– Судебные издержки придется оплачивать вам, – по инерции продолжил Сергей, но Люба взяла его за руку и несколько раз настойчиво повторила: – Ей не нужно наследство, Сережа!
– Что? – наконец-то опомнился он и с подозрением уставился на меня. – Это как понимать?
– Бабушка велела ей взять Ами и какой-то сверток. А больше она ни на что не претендует.
– Твоя бабушка никогда не считалась с разумными доводами. Сколько я доказывал ей, что это старое животное пора усыпить, а она только тратила деньги на его лечение. Деньги, которые должны были достаться нам! И если ты считаешь, что я намерен теперь с ним возиться…
– И не надо возиться. Ами взяла себе Надя, – с ангельским терпением пояснила Люба.
«Усыплять надо не старых животных, а отвратительных людей», – захотелось сказать мне, но я сдержалась. Как бы то ни было, это родственники Софьи Александровны, и я должна держаться с ними вежливо.
– Так вы собираетесь судиться? – уточнил мой собеседник.
– Нет, не собираюсь. Отдайте мне сверток и забудьте о моем существовании.
– Сверток… – медленно процедил Бурков, явно не веря, что все может разрешиться так просто. – А что в нем?
– Не знаю.
– Ах, не знаете! – обрадовался он. – Вы считаете меня идиотом? Это что за ценности должны быть в свертке, чтобы ради него отказаться от квартиры в центре города? И дачи? Благоустроенной, между прочим, а не времянки! Имейте в виду, сверток тоже принадлежит мне, и отдавать его я не собираюсь. Я не так прост, как некоторые. С некоторыми, типа моей жены, у вас такие штучки прошли бы, но не со мной. Я не идиот.
От его манеры пережевывать много раз одно и то же сводило скулы, однако я нашла в себе силы спокойно предложить:
– Давайте вместе посмотрим, что там, и если что-то ценное, тогда уж будем решать. Скорее всего, там просто какие-то памятные вещи.
– Памятные вещи? Старинные, полагаю? Вы надеетесь, я не знаю им цены? Не надейтесь! Я честный человек и никогда не брал чужого, но своего отдавать не намерен. И не рассчитывайте! Я предупредил.
Глава 6
Милая пара удалилась, а я села в кресло и стала думать. Думать очень не хотелось, а хотелось плакать, однако я себя заставила. Софья Александровна ожидала от меня не слез. А чего? И вправду, чего она от меня ожидала?
Во-первых, она хотела, чтобы я позаботилась об Амишке. И тот, слава богу, у меня. Грустит, бедненький. Зато с Касьяном сразу подружился. Софья Александровна была бы этому рада. А еще она хотела, чтобы я нашла ее убийцу. И я ей обещала.
И тут я сообразила, что обещала ей не это. Все-таки она – удивительная женщина. «Не бери греха на душу – не обещай, что его найдешь», – кажется, так она сказала? Действительно, кто гарантирует успех? Софья Александровна никогда не попросила бы меня о том, чего я не в состоянии сделать. Меня или кого-нибудь другого. Она слишком умный человек. Я обещала сделать все возможное, чтобы найти убийцу, а для этого прежде всего надо взять в секретном ящике бюро какой-то сверток. Там лежит нечто, что мне поможет. Да что ж такое там лежит? Впрочем, размышлять бессмысленно, надо открыть сверток и посмотреть. Только как его добудешь?
Я вспомнила Сергея Викторовича Буркова и поморщилась. Снова умолять его дать или хотя бы показать мне сверток? Бесполезно. Я хорошо представляла себе его реакцию. Чем больше стану его уговаривать, тем упорнее он будет считать, что я намерена его одурачить. А он, в отличие от всех остальных, не дурак. Поэтому он оставит сверток себе. Хотя, кстати, понятия не имеет, где его искать. Я ведь не упоминала о ящике бюро, к тому же секретном. Значит, сверток спокойненько будет лежать и ждать меня. Вот если бы как-то проникнуть в квартиру… Интересно, она останется пока пустой или новоявленные наследники въедут туда сразу? Вряд ли сразу – по-моему, вступления в права наследства надо ждать полгода или около того. С другой стороны, формальности формальностями, а жизнь жизнью. Ну, например, ведь должны же они Софью Александровну похоронить. При всей своей мерзости не оставит Бурков ее тело в больнице? Значит, потребуются какие-то ее вещи, одежда. А это все в квартире. Так что зайдут они туда обязательно. Им, конечно, дадут ключи – они ведь родственники. А у меня ключа, к сожалению, нет. Иначе я бы выбрала подходящий момент да и залезла туда тайком. Правда, там сигнализация. Через окно попробовать, что ли? Четвертый этаж, к тому же безумно высокий. Нужен скалолаз, а у меня нет в запасе скалолаза, готового ради меня на преступление. Четвертый этаж. Он же последний. А если через крышу? Господи, каким бредом я занимаюсь! Неужели я – спокойный, законопослушный человек – намереваюсь тайно проникнуть в чужой дом? А что мне остается? Я ведь обещала…
Я велела своим подопечным не скучать и поехала к Софье Александровне. Вернее, нет… Как трудно смириться с тем, что ее уже нет в живых! Я поехала к ее квартире. Бывшей ее квартире. Зашла в подъезд и поднялась на четвертый этаж. Меня так и подмывало нажать знакомую кнопку звонка, однако я понимала, что ничего хорошего меня там не ждет. Поэтому по узкой лестнице я двинулась выше, на чердак. На чердаке висит огромный амбарный замок. Даже если я буду пилить его целый год, вряд ли это ему хоть немного повредит. А сбоку… сбоку лесенка типа пожарной, ведущая прямо в потолок. Я повесила сумку себе на шею, чтоб не слишком мешала, и полезла. Лесенка была ужасно пыльной – видимо, ею давно не пользовались. А люк-то открывается! Вот здорово! Я сделала усилие, толкнула и выбралась на крышу.
Крыша была плоской и удобной, с нее открывалась чудесная панорама. Купол Исаакия блестел словно бы совсем рядом, а Адмиралтейство несло свой волшебный кораблик специально для меня. Облака тщательно продуманными группами оживляли небо. После тяжелых впечатлений последних часов увиденное казалось таким прекрасным, что защемило сердце. Я долго смотрела вдаль, но потом взяла себя в руки, заставив подойти к краю крыши и заглянуть вниз. Сразу же закружилась голова. Нет, только в нынешнем своем полубредовом состоянии я могла вообразить, что долезу по отвесной стене до окна, расположенного довольно далеко внизу. Да и вообще, Софья Александровна слишком дорожила своей обстановкой, чтобы оставить столбовую дорогу ворам, я должна была сразу об этом догадаться. Как ни крути, такой путь не для меня! Тогда какой?
Спустившись на лестничную площадку, я позвонила в квартиру Зинаиды Ивановны, соседки, помогавшей Софье Александровне по дому.
– Кто там? – моментально отозвались из-за двери, словно хозяйка весь день стояла в прихожей в ожидании моего визита.
– Это Надя. Вы знакомы со мной через Софью Александровну. Я хотела бы с вами поговорить.
Раздалось шуршание, и я догадалась, что Зинаида Ивановна смотрит в «глазок». Почему ей было не сделать этого сразу вместо того, чтобы спрашивать, кто там? Теперь металлическое позвякивание – и дверь открывается, однако не до конца, а хранимая цепочкой. Господи, сколько предосторожностей среди бела дня! Хотя, возможно, так и надо. Пронизывающий взгляд тщательно изучил мою внешность, и дрожащая рука откинула цепочку. Я сделала шаг вперед, однако дальше прихожей меня не пригласили и сесть не предложили.
– Извините, что беспокою, – начала я. – Вы ведь знаете о… о несчастье?
– Да. Меня всегда удивляло, что Софа гуляет по вечерам. В ее-то возрасте пора быть умнее! Кругом одни бандиты. Верить нельзя никому! И в квартиру-то могут проникнуть – то, видите ли, водопроводчиками оденутся, то телеграмму принесут. Я всегда начеку, а она была легкомысленной. Вот и допрыгалась.
«Нарочно они, что ли, сговорились выводить меня из себя?» – подумала я, а вслух сказала:
– Так получилось, что я оставила у Софьи Александровны кое-какие свои вещи. Ничего ценного – книгу и тетрадь, но они мне срочно нужны. Вот и хотела узнать, нет ли у вас ключа от ее квартиры.
Зинаида Ивановна посмотрела на меня с таким торжеством, что в первый момент я даже испугалась, решив, что она разгадала мое вранье. Тем более тут не требуется большого ума. Это кем надо быть, чтобы сразу после гибели человека беспокоиться о своих тетрадках!
Однако я ошиблась. Собеседница вовсе не заподозрила меня во лжи. Вернее, заподозрила, да не в той.
– Ключа у меня нет. Покойница мне его в руки не давала. Под приглядом я у нее работала. А книжку свою у зятька ее спроси. Там они сейчас, в квартире. Сторожат! У меня там тоже кое-что осталось. Фартук, совок, швабра с тряпкой. Так этот злыдень даже тряпки не отдал. Откуда он, мол, знает, чья она. Я и ушла, несолоно хлебавши. А ведь все это, между прочим, денег стоит. А тебе-то каково! Ублажала старуху, гулять водила, и все, выходит, зря? Зятек-то сидит на ее богатствах и полушки ломаной не даст.
– Это мы еще посмотрим, – неожиданно для себя возразила я. – А вы не знаете, где живет мальчик, который ее нашел?
– Сашка-то? Да в шестнадцатой квартире. Хулиганье, а не парень! Одиннадцать лет сопляку, а туда же – по ночам шастает. Был бы постарше, я б точно знала – это он ее пристукнул. С него станется!
Глава 7
Поблагодарив вежливую хозяйку, я пошла в шестнадцатую квартиру. Измотанная женщина сообщила, что ее сын гуляет на черном дворе. Черный двор – это тот, где совершилось убийство. Подъезды дома были проходными и выходили сразу на два двора – черный и белый. Я отправилась на черный. Группа мальчишек с упоением ползала на четвереньках неподалеку от помойки, и я поняла, что они исследуют место преступления.
– Кто из вас ее обнаружил? – присев на корточки, поинтересовалась я.
– Я! Ведро мусорное выносил – и обнаружил.
– Меня мать тоже с ведром гнала, а я притворялся, что не слышу. Вот обида-то!
Я порадовалась за местных матерей. Ближайшие месяцы проблем с выносом мусора у них не ожидается.
– Расскажи поподробнее, а?
Долго уговаривать Сашку не пришлось.
– Ну, иду я. Слышу – лает кто-то. Я ведро бросил и побежал посмотреть. У бабки этой песик прикольный. Нос курносый и уши по бокам. Вот он и лаял. Не во дворе, почти на улице. Видать, за преступником побежал. Клевый пес! Я тоже на улицу двинул. А он, пес-то, сразу ко мне, и тащит обратно. Во двор то есть. Ну, я думаю, что-то он парит. И пошел. А там – она лежит. Вот на этом самом месте. И крови лужища. Жесть!
Меня затошнило, однако я продолжала внимательно слушать.
– Я покричал ей: «Бабулька, ты живая?» А она мне шепчет: «Скорую». Я к матери, а пока она звонила, обратно прибежал. Но бабулька потом молчала. Только пес выл.
– И что дальше?
– Приехали менты и «скорая». Бабку увезли, а мент со мной разговаривал. Без дураков! Я ему все, как вам, рассказал и улику отдал. Он сказал, что я молодец.
Я вскинулась:
– Какую улику?
– Важнейшую, – убежденно пояснил Сашка. – Собака-то куснула убийцу и откусила от него кусок.
– Мяса? – с ужасом уточнила я.
– Мясо она проглотила, – посмотрев на меня, словно на последнюю дуру, уверило дворовое дитя. – А тряпку выплюнула.
– То есть ты нашел кусок одежды?
– Ну да.
– И как он выглядел?
– Карман с пумой. Такой серебристый, красивый. Выглядел дорого.
Я кивнула. Значит, скорее всего, преступник был в фирменном спортивном костюме. Дает ли мне это что-нибудь? Пожалуй, да. Я, например, надеваю спортивный костюм исключительно для занятий спортом, зато некоторые их таскают, что называется, и в пир, и в мир, – как мужчины, так и женщины. Интересно, могла нанести удар женщина или нет? Если чем-то тяжелым, наверное, да. Тем более, ударили не вполне удачно. Впрочем, трудно судить.
Мальчишки увлеченно обсуждали, кто в их дворе имеет несчастье носить спортивные штаны. Судя по всему, список оказался весьма обширен. Я подумала: а судьба послала мне то, что я ищу. Стоит сказать два слова, дети уже будут на крыше и с радостью полезут по отвесной стене в окно четвертого этажа. Полезть-то они полезут, а долезут ли? Вот сверзится кто-нибудь, и будет у меня на совести детоубийство. Нет, спасибо.
Попрощавшись, я перешла в парадный двор и села на лавочку. Требовалось привести свои мысли в порядок.
– Тебя подвезти, принцесса?
Подняв голову, я увидела типа средних лет с большими черными усами, который гордо похлопывал по призывно распахнутой дверце автомобиля. Судя по самодовольству хозяина, автомобиль был престижный. Впрочем, возможно, самодовольство относилось к усам. Откровенно говоря, терпеть не могу, когда меня называют принцессой, куколкой или другими схожими прозвищами. Хотя чисто внешне я и впрямь смахиваю на соответствующий типаж, надо быть круглым идиотом, чтобы принять меня за подобное существо. Однако нынешние мужчины это обращение к женщине явно считают лестным. Поэтому я решила не обижаться, а вежливо ответила:
– Спасибо, не надо.
Поеду я с ним, размечтался!
– А то прокачу с ветерком. И бесплатно. Для такой куколки у меня все бесплатно.
Я молча отвернулась, понимая, что человек данного склада любое мое высказывание воспримет как заигрывание, зато молчание ему быстро наскучит. Так и получилось. Как вы понимаете, я жаждала встретить вовсе не его. И через некоторое время мне повезло. Из дома вышла Люба – одна. Я встала.
– Извините, а когда похороны? Уже известно?
– Послезавтра. Это вы нас извините, – покраснела Люба. – Понимаете, у Сережи сложный характер.
– Да уж, – не стала спорить я.
– Он всегда сделает по-своему. Возражать ему бесполезно, вы уж поверьте. Единственное, что можно – это тайком сделать, как надо. К сожалению, у меня нет ключей от бабушкиной квартиры. Там сложные замки, и Сережа считает, я могу их сломать. А то бы мы с вами пришли сюда вдвоем, и вы бы взяли то, что вам требуется. Или давайте так: вы мне скажете, где оно лежит, а я постараюсь потихоньку достать и вам принести.
Я на секунду смутилась. Ведь семья Бурковых пока не знает, где спрятан таинственный сверток. Вдруг предложение Любы – хитрый ход, чтобы это выяснить и забрать его себе? Впрочем, нет. Такой ход абсолютно не в характере ни жены, ни мужа. Я уверена, Люба сейчас говорит искренне. Другой вопрос, что если Сергей на нее надавит, она тут же выложит ему всю подноготную, и не видать мне свертка, как своих ушей. Впрочем, мне и так его не видать.
– Это лежит в потайном ящике бюро. Бюро красного дерева в кабинете, помните? Но я не представляю, где там потайной ящик. Его еще надо найти.
– Я попробую.
– Только осторожнее, пожалуйста. Чтобы никто не увидел.
«Никто» показалось мне в данном контексте звучащим приличнее, чем «ваш муж». Собеседница кивнула и направилась через двор к магазину, а я пошла к метро, крайне недовольная собой. Мало того что я не сделала ничего полезного – возможно, я сама себе навредила. Рано или поздно Люба выложит все мужу – в этом я была убеждена. Вопрос в том, что произойдет быстрее – она отыщет для меня сверток или Сергей заподозрит неладное. Слава богу, он дурак, а жена, судя по всему, привыкла с ним хитрить. И все равно большой риск. Я оценила шансы как пятьдесят на пятьдесят и с такими невеселыми мыслями открыла собственную дверь.