Протокол Свидетеля

Глава 3. Семьдесят два часа

В половине шестого Крайнова позвонила и велела ничего не отправлять наверх без неё.

— Что именно не отправлять? — спросил Артём.

— Всё, что превращает утонувшую женщину в дело с международными контрактами.

— Поздно. Запрос на комбинат ушёл утром.

— Запрос пусть идёт. Выводы придержи. В восемь будь в группе.

Она отключилась прежде, чем он успел сказать, что дело пока никто не превращал даже в убийство.

Следующие два часа ушли на бумаги, которые ничего не доказывали, но без которых нельзя было сделать ни одного движения. Артём оформил повторный осмотр телефона, запросил пропускные журналы предприятия и список служебного транспорта, отдельно попросил сохранить резервные копии камер. Последнее он продублировал звонком дежурному специалисту: слишком часто слово «сохранить» начинали понимать только после того, как запись исчезала.

В начале восьмого он вышел во двор управления. Дождь прекратился, асфальт держал в себе жёлтые окна. На лобовом стекле машины лежал один мокрый лист, прилипший черенком к дворнику.

Телефон завибрировал, когда Артём садился.

— Пап, ты едешь? — спросила Соня вместо приветствия.

На заднем плане работал телевизор. Кто-то говорил про редких животных, потом Полина приглушила звук.

— Пока нет. У меня совещание.

— Ты обещал пройтись до старой башни.

Он помнил. В воскресенье они проехали мимо неё, и Соня заметила узкую тропу между гаражами. Артём сказал, что вечером там наверняка включают подсветку. Потом пообещал проверить вместе.

— Если закончу вовремя, заеду.

— Ты всегда так говоришь.

Не упрёк. Простая проверка факта.

— Сегодня постараюсь не всегда.

— Так не говорят.

— Поэтому и должно сработать.

Соня не засмеялась, но голос стал мягче.

— Только не в десять. Мне завтра вставать.

— Не в десять.

Он услышал, как Полина что-то сказала ей рядом.

— Мама спрашивает, ты в субботу заберёшь меня с утра или опять после обеда.

— С утра.

— Точно?

— Запиши.

— Я запомню.

Артём посмотрел на мокрый лист под дворником.

— И я.

После звонка он ещё несколько секунд держал телефон у уха. Потом открыл защищённую заметку, которую не показывал ни Соне, ни Полине. В ней стояли даты, места и короткие предложения, написанные его собственной рукой.

«Выпускной. Мама была в синем».

«Первая квартира. Полина разбила чашку».

«Соня, пять лет. Карусель у Верхнего озера».

Факты сохранялись лучше событий. Если перечитать строку, можно было представить фотографию, иногда — достроить движение. Артём считал это приемлемой заменой. Не полной, но достаточной, чтобы не потерять порядок собственной жизни.

Строки он не открыл. Только убедился, что файл на месте, и убрал телефон.

Группа «П-7» занимала четыре комнаты на третьем этаже старого корпуса, куда из нового здания вёл закрытый переход. На дверях не было названия. Табличка сообщала о секторе аналитического сопровождения, и большинство сотрудников управления считало, что там проверяют телефонные соединения и финансовые таблицы.

В восемь вечера коридор уже опустел. Артём приложил пропуск к первому считывателю, ввёл код у второго и дождался щелчка внутреннего замка.

За дверью пахло кофе и нагретой электроникой. На общей доске горели пять узких строк — по одной на каждого практика. Две были серыми: занятые дела не подходили под условия Протокола. Одна строка мигала жёлтым, показывая незавершённую проверку. Ещё две оставались свободными.

Крайнова сидела во главе стола. Перед ней лежало первичное заключение Насти и распечатка с реквизитами янтарного предприятия. Справа устроился Юлиан Прист — седой, сухой, в тёмном пиджаке, который выглядел здесь слишком официально. Он основал программу задолго до того, как Артём впервые вошёл в комнату реконструкции, и теперь назывался научным консультантом. Это позволяло ему присутствовать почти везде и не отвечать ни за одно оперативное решение.

Остальные четыре места практиков пустовали. На стене за ними горели их статусы: двое работали по текущим делам, один был отстранён от сессий после медицинского контроля, ещё один находился в командировке. Формально практиков было пять. Практически свободным сегодня оставался Артём.

— Садись, — сказала Крайнова. — Бирюкова будет?

— Она ждёт повторную микроскопию. Если найдёт новое, пришлёт.

— Тогда начнём без неё.

Прист кивнул Артёму так, будто они встретились не вечером в закрытом отделе, а на публичной лекции.

— Соболезную вашему делу, Артём Сергеевич.

— Оно не моё и пока не доказано, что уголовное.

— Именно поэтому вы мне нравитесь.

Крайнова перевернула распечатку.

— Погибшая работала с оценкой экспортных партий. У предприятия три действующих контракта, два из них проходят по межведомственному контролю. Комбинат уже сообщил наверх, что их сотрудницу нашли мёртвой. Наверху хотят понимать, не связано ли это с работой, раньше, чем информация уйдёт наружу.

— И поэтому дело забираем мы?

— Поэтому мы подключаемся. Формально следственная группа остаётся прежней. Ты ведёшь открытую часть. Всё, что относится к реконструкции, остаётся здесь.

Артём раскрыл блокнот.

— У нас пока только утопление, седативный скрининг и признаки переноса. Ни одного опрошенного коллеги. Ни одного подтверждённого маршрута.

— Я знаю.

— Тогда сессия преждевременна.

Крайнова посмотрела на часы над доской. Прист не вмешивался.

— Расчётное окно смерти — между двадцатью и двадцатью двумя часами вчера, — сказала она. — Для допуска система берёт позднюю границу. До закрытия окна осталось сорок девять часов двадцать шесть минут.

Одна из свободных строк на доске стала красной. В ней появились инициалы Алины Ковтун и обратный отсчёт.

Семьдесят два часа с момента смерти. Не с обнаружения, не с регистрации дела и не с решения начальства. После этого след распадался, и никакая аппаратура не могла его удержать.

— У нас почти двое суток, — сказал Артём.

— У нас меньше, — ответила Крайнова. — Медицинский допуск занимает время. Подготовка носителя — время. Если состояние следа ухудшится, к последним часам ты получишь больше шума, чем восприятия.

— Я не войду, пока у меня нет вопросов.

— От тебя никто не требует войти сегодня.

— От меня требуют согласиться сегодня.

Крайнова не отвела взгляда.

— Да.

Артём знал эту часть процедуры. Сначала согласие, потом обследование, затем три пустых поля фокуса. Зрение. Звук. Телесно-эмоциональное восприятие. Заполнить можно было все или одно. Цена оставалась одинаковой.

— Напомню, — сказала Крайнова, — реконструкция не попадёт в материалы дела. Ни одна полученная деталь не станет основанием для задержания, обыска или обвинения, пока ты не найдёшь её обычным путём.

— Мне можно не напоминать.

— Я напоминаю не только тебе.

Прист сложил руки на столе.

— Это разумная предосторожность, — сказал он. — Практик легко путает убедительность пережитого с его объективностью. Жертва могла ошибаться. Могла не узнать знакомого человека или, наоборот, принять незнакомого за того, кого боялась.

— А могла вообще не видеть убийцу, — сказал Артём.

— Разумеется.

— Тогда мы потратим сессию и память, чтобы узнать, что ей было темно и страшно.

— Возможно.

Прист произнёс это без утешения. За это Артём когда-то начал ему доверять: основатель программы никогда не обещал полезного ответа.

Крайнова подвинула к Артёму форму согласия.

— Завтра до четырнадцати ты проводишь первичные допросы, получаешь журналы и формулируешь фокусы. В пятнадцать принимаем решение о запуске. Если обычное следствие даст достаточно, сессию отменяем.

— А дело всё равно останется у нас?

— Пока не поймём, что смерть не связана с контрактами.

Артём прочитал форму. В ней не было слова «память». Вместо него стояло: «необратимое изменение автобиографического доступа». Юристы программы не любили слова, которые можно понять без подготовки.

— Семья погибшей дала согласие? — спросил он.

— По закону оно не требуется, — сказала Крайнова.

— Я спросил не это.

— Семья не знает о группе.

Ответ был привычным и от этого не становился лучше.

Он подписал только согласие на предварительную подготовку.

— В сессию войду после допросов. Если пойму, что она ничего не ускорит, откажусь.

— Принято, — сказала Крайнова.

Прист взял копию формы, проверил номер партии будущего носителя и вернул её в папку. Движения у него были точными, экономными. Человек, сорок лет работавший с чужой памятью, обращался с бумагой осторожнее, чем многие обращались с людьми.

— Вы выросли здесь? — спросил он.

Артём поднял глаза.

— В области.

— Погибшую нашли среди янтаря. Для местного человека это сильный образ.

— Янтарь разложили рядом. Пока неизвестно кто.

— Я не о версии преступления. О резонансе. Вы в детстве собирали его после штормов?

Вопрос мог относиться к медицинской оценке. Перед сессией консультант обязан был отметить темы, способные вызвать слишком тяжёлую реакцию. В личном деле Артёма было место рождения, история семьи и результаты прошлых погружений.

И всё же он не ответил сразу.

— Собирал.

— С кем?

Крайнова закрыла папку.

— Юлиан Маркович, оценка резонанса проводится после утверждения фокусов. Не раньше.

Прист чуть склонил голову.

— Конечно. Профессиональная привычка.

Он улыбнулся Артёму, не требуя ответа. Вежливо, почти виновато.

На доске за его спиной продолжали убывать цифры.

Сорок девять часов две минуты.

Сорок девять часов одна минута.

Артём убрал свою копию согласия в папку. Вопрос Приста можно было объяснить процедурой. Интерес к янтарю — самим делом. Интерес к детству — оценкой риска.

Объяснений хватало.

И всё же по дороге домой Артём вспоминал не условия допуска и не обратный отсчёт, а последний вопрос Приста.

С кем?

Глава 4. Последний рабочий день

Сестра Алины принесла на допрос её домашний халат.

Она держала свёрток в пакете из супермаркета и только в кабинете поняла, что взяла не то. Артём предложил убрать пакет, но Ольга Ковтун прижала его к коленям.

— Она у меня ночевала во вторник. Оставила. Я думала, вам нужны её вещи.

— Нам нужно понять её последний день. Вещи пока не понадобятся.

— А потом?

— Если понадобятся, я скажу точно какие.

Ольга кивнула и поставила пакет под стул. Она была старше Алины на шесть лет и совсем на неё не похожа: тёмные волосы, тяжёлые веки, привычка сжимать губы перед каждым ответом. На столе между ними лежал телефон. Ольга уже дала согласие на осмотр переписки, но всё равно следила за руками Артёма, когда он прокручивал сообщения.

Последнее от Алины пришло в 18:41.

«Задержусь. Опять пересчёт».

Через минуту Ольга отправила фотографию кота, забравшегося в коробку. Ответа не было.

— Что значит «опять»? — спросил Артём.

— У них несколько недель что-то не сходилось. Она говорила про крупные камни. По бумагам одни, в ящиках другие.

— Она называла людей?

— Нет. Я спрашивала. Она сказала: если назовёт, я полезу в интернет и начну искать, а ей нужен не скандал, а доказательства.

— Кому она собиралась их передать?

— Своей безопасности. Или в Москву. Не знаю. Она всё повторяла, что сначала надо собрать цепочку.

— Она кого-нибудь боялась?

Ольга посмотрела на пустой стул у стены.

— Последнюю неделю проверяла замок два раза. Раньше смеялась надо мной, когда я так делала.

— Были угрозы?

— Не говорила.

— За ней следили?

— Не знаю.

— Конфликты вне работы?

Губы снова сжались.

— Дима.

— Фамилия?

— Левин. Они расстались весной, но он не расстался. Неделю назад устроил сцену у кафе. Люди снимали.

— Угрожал?

— Кричал, что она ещё пожалеет.

— Дословно?

— Дословно я не помню.

Артём записал фамилию и подчеркнул: «видео / свидетели». Рядом поставил вопросительный знак, не превращая чужое впечатление в угрозу.

— В день гибели Алины они общались?

— В переписке нет. Но Алина могла удалить.

— Зачем?

— Чтобы я не волновалась.

Ольга произнесла это уверенно, хотя подтверждения не было. Близкие часто достраивали погибшего до человека, которого успели понять при жизни. Артём не спорил. Попросил назвать друзей, врачей, лекарства, привычные маршруты. О седативном скрининге не сказал.

— Она собирала янтарь после штормов? — спросил он в конце.

Ольга впервые ответила сразу:

— Ненавидела.

— Янтарь?

— Холод. Песок в обуви. Толпу с фонариками. Она говорила, что после смены последнее, что хочет видеть, — ещё один камень.

История на берегу лишилась единственного элемента, который делал её личной.

— У неё была сумка или ведро для сбора?

— Нет.

— Фонарь?

— В машине лежал маленький. На случай поломки.

— Машина где?

— На стоянке комбината. Она утром приехала на ней.

Ольга потянулась за пакетом.

— Вы уже знаете, кто это сделал?

— Нет.

— Но это сделали?

Артём закрыл блокнот.

— Я знаю, что ваша сестра утонула и что место, где её нашли, не объясняет всего остального. Этого достаточно, чтобы расследовать её смерть как преступление. Недостаточно, чтобы назвать человека.

Ольга долго смотрела на него, затем кивнула. Честный ответ не успокоил её. Он хотя бы не давал надежду, которую пришлось бы отнимать позже.

К янтарному предприятию Артём и Настя приехали в десять двадцать. За проходной стоял административный корпус из серого стекла, дальше тянулись склады, цеха и закрытые галереи между ними. У турникетов их встретил начальник охраны Олег Леонов — широкий мужчина с короткой седой бородой и голосом, рассчитанным на шум проходной.

— Всё подготовили, — сказал он. — Журналы, камеры, её рабочее место. Руководство просит не останавливать отгрузку.

— Руководство может просить, — ответил Артём.

Леонов улыбнулся, решив, что это шутка.

Алина вошла на территорию в день гибели в восемь сорок две. Её автомобиль всё ещё стоял на служебной парковке. В салоне лежали запасные туфли, бутылка воды и небольшой фонарь в дверном кармане — другой, не тот, который нашли возле тела.

— Выездов по её пропуску нет, — сказал Леонов, листая журнал на планшете. — В девятнадцать ноль четыре она вошла в складской корпус. Потом, видимо, вышла через главный холл вместе с кем-то. Там групповой проход мог не разделиться.

— Камера?

— На выходе из коридора в тот момент запись отсутствует. Ошибка накопителя. Уже оформлена заявка.

— Когда оформлена?

Леонов нашёл строку.

— Сегодня в семь пятнадцать.

— Кто обнаружил?

— Дежурная смена после вашего запроса.

— Служебный транспорт вечером выезжал?

— После девятнадцати — нет.

— Аварийные ворота?

— Открываются только при заявке. Журнал чистый.

— Покажете и журнал, и ворота.

— Конечно.

Леонов говорил охотно. Каждое его объяснение было правдоподобным и появлялось на полсекунды раньше вопроса.

Кабинет Алины находился рядом с лабораторией оценки. На двери висела бумажная полоса с двумя подписями. Леонов дождался понятых, снял пломбу и отступил.

Внутри было душно. На подоконнике стояла кружка с высохшим чайным следом, на столе — две тарелки для образцов, лупа и блокнот в клетку. На мониторе сохранилась наклейка: «Не верь бирке — верь структуре».

Настя прочитала и посмотрела на Артёма.

— Хороший совет.

— Для янтаря?

— Пока для всего.

Криминалист начал снимать комнату. Артём не прикасался к столу. Он смотрел, как Алина распределила работу: слева необработанные карточки, по центру текущая партия, справа завершённые протоколы. В открытом блокноте шёл список номеров. Напротив трёх стояли восклицательные знаки, возле одного — короткая пометка: «повторная сортность, только лично».

— Она была аккуратной, — сказал он.

— Или знала, что за ней проверят, — ответил Леонов от двери.

— Часто проверяли?

— Последний месяц спорила со сбытом. Эксперты всегда спорят со сбытом: одни отвечают за качество, другие за сроки.

В коридоре появился Вадим Селюк. Высокий, гладко выбритый, в белой рубашке без галстука. На рукавах поблёскивали тёмно-медовые запонки.

— Следователь Вязов? — Он протянул руку, но, увидев перчатки Артёма, сразу убрал. — Вадим Андреевич Селюк, руководитель сбыта. Ужасная история. Если понадобятся любые документы, мой отдел открыт.

— Вы видели Алину в день её гибели?

— Днём, на планёрке. Она опять подняла вопрос по спорной партии.

— Опять?

— Алина была принципиальной. Иногда чрезмерно. Могла остановить отгрузку из-за разницы, которую покупатель даже не заметил бы.

— После планёрки общались?

— Нет. Я уехал около шести и работал дома.

— Её вызвали в складской корпус на повторную оценку.

Селюк посмотрел на Леонова, затем снова на Артёма.

— Значит, дежурный кладовщик обнаружил расхождение. Такое бывает.

— Кто мог дать распоряжение?

— Я, мой заместитель, руководитель склада. Система рассылает уведомления автоматически.

— Покажете свою переписку и удалённые подключения.

— Разумеется.

Он снова взглянул на опечатанный стол Алины.

— Вы считаете, её смерть связана с работой?

— Я восстанавливаю день.

— Тогда стоит поговорить с её бывшим. Он приходил сюда весной, ждал у проходной. А неделю назад устроил скандал в городе. Алина подала бы заявление, если бы не считала это опасным?

— Подала?

— Насколько знаю, нет.

— Значит, вы знаете не всё.

Селюк принял замечание без обиды.

— Я хочу помочь.

— Тогда пришлите список всех, кто утверждал спорные партии за последние три месяца.

— Сегодня будет.

Он ушёл так же вовремя, как появился. Настя проводила взглядом его спину.

— Запонки заметил? — спросила она.

— Я заметил, что ты заметила.

— Профессиональная болезнь. Камень прессованный.

— По виду?

— По одинаковым полосам. Но отсюда не поручусь.

Артём записал деталь внизу страницы. Пока она относилась только к человеку, любившему дорогие аксессуары.

В компьютере Алины нашли таблицы оценок, рабочие фотографии и письмо без адресата, сохранённое в черновиках. Текст состоял из одной строки: «Расхождение системное, готовлю первичные номера». Вложений не было.

История звонков дала ещё два направления. В 16:12 Алине звонила Елена Ремез, внешний брокер экспортных сделок. Разговор длился четыре минуты. В 18:27 — Дмитрий Левин. Алина не ответила.

На звонок Артёма Ремез не взяла трубку. Через минуту пришло сообщение: «На встрече. Свяжусь позже».

— Удобно, — сказала Настя.

— Пока обычно.

Сотрудники лаборатории описывали Алину одинаковыми словами: внимательная, упрямая, неудобная. Один молодой оценщик вспомнил, что перед уходом она оставила чай и сказала: «Вернусь через двадцать минут». Другая сотрудница видела у неё распечатанный список образцов. Никто не видел, как Алина покинула корпус.

К часу дня на доске переговорной появились четыре фамилии.

Дмитрий Левин — бывший, публичная ссора, неотвеченный звонок.

Елена Ремез — внешний брокер, последний состоявшийся разговор.

Олег Леонов — камеры, ворота, транспорт.

Вадим Селюк — спорная партия, полномочия на вызов, удалённая работа дома.

Под каждой фамилией Артём оставил место. Пустота была полезнее ранней уверенности.

— Время, — сказала Настя.

На телефоне было тринадцать сорок две. В пятнадцать Крайнова ждала решения по сессии.

Специалист предприятия принёс выгрузку уведомлений. В обычном интерфейсе напротив Алины не было ничего после 17:53.

— А вход в склад в 19:04 есть, — сказал Артём. — Она пришла не сама.

— Могли позвонить.

— Могли. Проверьте системные события, резервные очереди, всё, что пользователь не видит.

— Это займёт время.

— У вас есть сорок минут.

Специалист хотел возразить, но Леонов молча кивнул ему.

Через тридцать две минуты на экране появилась строка без текста. Событие было создано в 18:36, доставлено Алине в 18:38 и удалено из пользовательской части системы в 22:11. Содержание уведомления в этой выгрузке не сохранялось.

— Кто отправитель? — спросил Артём.

— Служебная учётная запись отдела сбыта. Она общая для автоматических задач.

— Удалить тоже могла автоматическая задача?

Специалист приблизил журнал.

— Команда пришла от пользователя с правами администратора отдела.

— Имя?

— Здесь только роль. Персональный идентификатор надо поднимать из резервной копии.

Артём сфотографировал экран служебной камерой и посмотрел на часы.

До решения по Протоколу оставалось меньше часа.

Теперь у него был первый вопрос, который стоило задать последним суткам Алины: кто вызвал её обратно — и что она успела понять до того, как сообщение попытались стереть.

Глава 5. Протокол Свидетеля

Перед каждой сессией Артёму задавали один и тот же вопрос.

— Назовите причину, по которой вы можете отказаться.

— Любую.

Врач не подняла глаз от планшета.

— Полным предложением.