Сутана богоборца Том2. Изумление мира

Глава 1

Пролог. Бочка для императора

Душная, маслянистая ночь распласталась над Золотым Рогом. В воздухе Константинополя — дряхлеющего, но всё еще ослепительного сердца Ойкумены — густо пахло тухлой рыбой, гниющими водорослями, дорогими церковными благовониями и дегтем латинских кварталов. Этот величайший Вавилон христианского мира, обнесенный тройным кольцом феодосиевых стен, изнутри уже подтачивала гниль: императоры ромеев ослепляли друг друга ради трона, чиновники погрязли во взятках, а латинские купцы давно прибрали к купеческим рукам всю торговлю великой империи. На той стороне залива, в Галате, глухо переругивались пизанские шкиперы, но здесь, у глухих загородных стен Мраморного моря, стояла мертвая, нездоровая тишина.

Пьетро Паскуале сидел на перевернутой ивовой корзине под навесом заброшенной рыбацкой хижины. Франкский темный кафтан скрывал мелкую дамасскую кольчугу. Его пальцы — длинные, сухие, привыкшие держать не тяжелый меч, а тростниковый калам нотария или весла легкой венецианской барки — медленно покручивали на ладони тяжелую золотую номисму. Финальная стадия секретной операции по похищению из-под домашнего ареста молодого византийского царевича была просчитана им до секунды.

Из темноты оливковой рощи бесшумно соткался евнух-воспитатель. Его шелковые придворные одежды были испачканы прибрежной глиной, а пухлое, лишенное волос лицо блестело от пота.

— Всё кончено, латынянин, — просипел грек, судорожно оглядываясь. — Они спят. Мандрагора в хиосском вине — надежное средство. Оставшиеся двое… твои люди управились без крика.

— Мешки набили известняком? — тихо, безмятежно спросил Пьетро, даже не повернув головы.

— Да, да… Экскувиты уже на дне. Их никто не хватится до полудня. Басилевс Алексей III уверен, что племянник просто молится в загородной капелле. Где мои ПаскуалеПьетро поднялся. Его движения были плавными, почти кошачьими, лишенными рыцарской угловатости. Он протянул евнуху свернутый кусок плотного пергамента, скрепленный тяжелой свинцовой буллой Республики Святого Марка.

— На причале тебя ждет легкая скампавея до Равенны, мастер. Уходи. Венеция всегда платит за хорошую работу. Но если ты заговоришь до того, как перевалишь за Апеннины, у Совета десяти найдутся люди и в Апулии.

Евнух схватил пергамент, коротко поклонился и растворился во тьме, ведя за собой бледную, трясущуюся тень.

Восемнадцатилетний царевич Алексей IV Ангел, законный порфирородный наследник империи Ромеев, стоял у кромки воды, обхватив плечи руками. Его колотил мелкий, неудержимый озноб. Пьетро подошел ближе, грубо, без всякого пиетета к имперской крови оглядывая юношу. Слишком тонкая кожа, слишком мягкие ладони. Хрупкий инструмент для великой перековки Ойкумены.

— Снимите это, Ваше Величество, — Пьетро кивнул на его тонкую шелковую тунику с золотым шитьем.

— Что?.. Ты смеешь приказывать мне, латынянин? — в голосе принца прорезалась капризная властность Влахернского дворца. — Мой отец — император! Я…

Пьетро не стал спорить. Он просто протянул руку, ухватил ворот туники и с сухим треском рванул ткань вниз до самого подола. Царевич вскрикнул, отшатываясь, но венецианский матрос уже перехватил его сзади за локти. Пьетро сломал спесь изнеженного принца одним движением. К ногам Алексея полетела засаленная, пахнущую ворванью холщовая рубаха пизанского портового грузчика и тяжелые поршни из сыромятной кожи.

— Переодевайтесь, принц. Из Царьграда еще никто не уезжал в пурпуре, если его дядя сидит на троне. Стриги его, Марко.

Короткий пизанский нож скрежетнул по волосам. Роскошные, ухоженные византийские локоны царевича повалились в прибрежную грязь. Алексей беззвучно плакал, кусая губы до крови, пока его голова обретала грубый, угловатый вид латинского матроса. Это было его первое, настоящее крещение грязной рутиной Запада.

Пизанский неф «Святая Радегунда» тяжело переваливался на мелкой волне у таможенного поста близ мыса Святого Димитрия. Выход из Золотого Рога был заперт огромной железной цепью, кованые звенья которой лежали на деревянных плотах, перегораживая пролив. На берегах высились мрачные башни, стерегущие покой угасающего сердца Ойкумены, но даже их грозный вид не мог скрыть запустения империи, распродающей свои богатства за латинское серебро. Чтобы пройти жесткий портовый досмотр коммеркиариев, требовалось получить восковую печать таможенников.

В трюме нефа стоял удушливый, кислый смрад. Пьетро Паскуале лично проверял массивную дубовую бочку с клеймом пизанского цеха винокуров. Именно туда, используя хитроумное инженерное решение, заколотили византийского наследника.

— Дыши ровно, мальчик, — негромко проговорил Пьетро в узкую щель между сосновыми клепками крышки. — Клепки подогнаны неплохо, воздух идет через пазы под верхним обручем. Главное — не шевелись, когда они начнут проверять груз.

Над головой царевича, в верхнем, изолированном отсеке бочки с двойным дном, плескалось настоящее, прокисшее хиосское вино. Если бы греческая стража вскрыла втулку сверху — оттуда хлынула бы темная, пахучая жидкость для запаха. Сам порфирородный принц сидел в нижнем сухом ящике, скрючившись в три погибели, упираясь коленями в собственный подбородок и задыхаясь от винных испарений.

На палубе застучали тяжелые подкованные сапоги. Византийский чиновник в высокой шапке, сопровождаемый пятью вооруженными стражниками-экскувитами, спустился в трюм.

— Что везем, пизанцы? — брезгливо спросил грек, разворачивая пергаментный манифест. На палубе трюма чадили масляные фонари, выхватывая из темноты сотни одинаковых винных бочек.

— Вино, господин, кислый хиосский сбор для портов Анконы, — Пьетро Паскуале выступил вперед из тени шпангоута. Демонстрируя идеальное знание византийской бюрократии, он держался подобострастно, чуть согнув спину — образцовый суперкарго, мелкий торговый лазутчик лагуны. — Убытки сплошные… Налог на ввоз в этом году задушил цех. Помилосердствуйте, честный господин эпарх.

Чиновник сухо хмыкнул, проверяя список. В этот момент один из стражников, скучая, подошел к ряду бочек. В руке у него был тяжелый железный щуп-багор. Он лениво стукнул обухом по дереву.

Гум… гум… — отозвалась первая бочка.

Шаг. Еще шаг. Стражник приближался к той самой бочке, находясь в одном волоске от тайника. Сердце Алексея в темноте его деревянной тюрьмы колотилось так сильно, что ему казалось — этот стук слышен снаружи сквозь дубовые стенки.

Гум… — обух топора опустился на соседнюю бадью.

Пьетро Паскуале хладнокровно взял удар на себя. Его пальцы мягко скользнули за пазуху франкского кафтана. Он развернул плотный манифест и, делая глубокий поклон, протянул его чиновнику. Между пергаментными листами, ровной золотой стопкой, блестели тяжелые, чеканные номисмы с ликом старого императора Исаака — взятка, которую венецианцы берегли именно для таких минут.

— Вот здесь… все пометки о портовых сборах, господин коммеркиарий, — тихо, вкрадчиво произнес Пьетро, заглядывая в глаза чиновнику. — Венецианский нотариат всё проверил. Всё чисто. И небольшая поправка на весенние шторма… для вашего ведомства.

Византиец бросил быстрый, наметанный взгляд на золото. Его пальцы соскользнули по пергаменту, мгновенно и беззвучно убирая монеты в широкий рукав кафтана.

— Порядок, — сухо произнес чиновник, отворачиваясь от трюмного люка. — Эй, Теодор, оставь бочки. Пизанцы всегда везут кислятину. Печать на манифест.

Стражник опустил багор, сплюнул на палубу и пошел вслед за начальником к трапу. Таможенники дали добро. Через полчаса на палубе «Святой Радегунды» раздался тяжелый, железный скрежет — венецианские галеры на входе в пролив подтянули цепь, освобождая фарватер. Корабль поймал ровный, ночной ветер Пропонтиды и вышел в открытое Мраморное море.

Борт нефа скрипел, уходя все дальше в открытую, темную воду. Огни Константинополя окончательно растворились за кормой.

Пьетро Паскуале спустился в трюм, держа в руке короткий железный шкворень. Он вогнал острие между клепками верхней крышки, надавил всем весом, и сосновый щит с треском подался вверх. Пьетро выломал крышку, и винный осадок выплеснулся на настил палубы.

Из темного, душного нутра бочки, кашляя, задыхаясь и глотая соленый воздух, выбрался царевич Алексей IV. Измученный, пахнущий кислятиной, он лишился остатков порфирородного величия. Холщовая рубаха была мокрой, лицо вымазано сажей и винной гущей, руки дрожали так, что он не мог подняться с колен.

Пьетро сел на корточки перед будущим императором Ромеев. Венецианец зачерпнул полную оловянную кружку чистой, пресной воды из походного бочонка и протянул её юноше. Металл звякнул о зубы Алексея, когда тот жадно припал к воде, проливая капли на грудь.

— Кто ты?.. — просипел царевич, вытирая рот грязным рукавом. — На кого ты служишь? Филипп Швабский не мог прислать такого… такого мясника.

Пьетро едва заметно усмехнулся, поднимаясь во весь рост. Его взгляд снова стал холодным и расчетливым — взглядом купца, который только что вывез из чужой лавки самый дорогой товар в христианском мире. Венецианец цинично принялся объяснять принцу, что спасение — это не акт благородства, а точный геополитический и финансовый расчет Республики, и отныне беглец больше себе не принадлежит.

— Считайте, что я — рука судьбы, которая вытащила вас из петли, Ваше Величество, — ровным, пугающе тихим голосом ответил венецианец, забирая пустую кружку. — И эта рука очень дорого стоит вашим немецким родственникам. Добро пожаловать в Европу. Умойтесь, переодевайтесь в сухое и попробуйте поспать. Скоро Италия.

Пьетро развернулся и пошел к деревянной лестнице, ведущей наверх, на свежий воздух. У самой нижней ступени он остановился, не оборачиваясь, и сухо добавил:

— И привыкайте к запаху железа и долгов, принц. Теперь вы принадлежите тем, кто идет за вами. А Республика не любит, когда ей возвращают меньше, чем было обещано. Всё уже посчитано.

Он поднялся по трапу, с грохотом захлопнув за собой тяжелый деревянный люк, оставив будущего басилевса в сырой темноте трюма — наедине со скрежетом пизанского нефа и первыми шагами к великой катастрофе христианского мира.

Часть 1. Сметы расколотого мира

За высокими, узкими окнами Латеранского дворца догорал сухой римский закат, окрашивая багрянцем каменистые холмы. В личной канцелярии камерария Апостольской Палаты стояла та звенящая тишина, которая бывает только в местах, где вершится настоящая, безмолвная история. Здесь не звенели мечи и не трубили боевые рога — слышен был лишь монотонный, сухой шорох пергаментов.

Люциус де ла Дотта сидел за массивным дубовым столом, заваленным свитками, приходными книгами и запечатанными сургучом цеховыми кондуитами. Его тонкие, бледные пальцы — пальцы человека строгой, почти монастырской дисциплины — замерли над исписанным убористой латынью листом. Люциус обладал ледяной, расчетливой уверенностью. Он был одержим идеей преодоления земного раскола и хаоса Ойкумены. Великая империя ромеев дряхлела, погрязнув в заговорах, а христианский мир задыхался от междоусобиц. Люциус видел свой священный долг в том, чтобы навести порядок навсегда, создав кристально чистую, полностью управляемую из Рима финансовую систему. Христу нужен один земной престол, один Папа и один Император.

Камерарий бегло просматривал отчеты, видя за сухими цифрами золото, налоги и движение серебра, но понимал, что это лишь часть картины — весь истинный баланс человеческих мотивов, скрытых богатств и долгов видел только Бог. В его голове уже зрел хитрый, многоходовый план, ради реализации которого он был готов пойти на любые издержки. Ослабление Константинополя, крах системы династических браков и кровопролитные войны казались ему лишь допустимой, математически оправданной жертвой ради высшего блага.

Дверь скрипнула. В канцелярию беззвучно вошел нотариус-скриниарий Бруно де ла Фонте, только что вернувшийся из долгой и опасной миссии. Его дорожный плащ был покрыт серой пылью итальянских трактов, но звериная реакция и цепкий взгляд выдавали профессионального лазутчика, способного выживать там, где обычный человек ломал шею. Бруно молча положил на стол тяжелую кожаную сумку, набитую пергаментами.

Люциус отложил перо и посмотрел на пришедшего. Голос камерария прозвучал ровно, без малейших интонаций:

— Цель пилигримов неизменна?

— Официально — да, господин камерарий, — Бруно устало опустился на деревянную скамью, бережно расправляя на коленях свитки, собранные через сеть лангедокских и ломбардских осведомителей. — Весь Юг и северные графства бредят только Египтом. В Каире и портах Александрии они видят ключ к Иерусалиму. Но дож Дандоло объявил Венецию единственной точкой сбора для всего воинства. Пилигримы обязаны явиться в лагуну, чтобы сесть на корабли Республики.

Люциус едва заметно кивнул, переводя взгляд на фискальные ведомости Апостольской Палаты.

— И как продвигается сбор на это святое предприятие? Рим должен зафиксировать каждый денарий.

— Фискальные рычаги Святого Престола работают без сбоев, — Бруно указал на раскрытый манифест. — С тех, кто принял крест и пошел, мы исправно берем сороковую часть всего имущества. Они закладывают земли, отдают под проценты фамильное железо, лишь бы добыть серебро. С тех, кто откупился и остался дома — монастырей, баронов и епископств, — Патриарший престол принудительно трясет тридцатую часть доходов за три года под угрозой полного интердикта. Деньги текут в Латеран рекой. Но есть третья фракция, господин камерарий.

— Провансальцы и бургундцы? — Люциус поднял калам.

— Они самые, — Бруно нахмурился. — Они изменили маршрут. Они наотрез отказались плыть на венецианских лодках и нанимают генуэзские нефы или садятся на корабли в Марселе. Мы, разумеется, облагаем их карательной пошлиной за нарушение единого соглашения, но это серебро осядет в нашей казне, а не в Венеции. А старый дож Энрико Дандоло выставил баронам жесткий, монолитный счет за фрахт огромного флота — восемьдесят пять тысяч марок серебром.

Камерарий замер, держа калам над пергаментом. В его глазах отразился холодный блеск купеческого расчета.

— Сумма фрахта была рассчитана Дандоло на всё латинское войско, — тихо, пугающе спокойно произнес Люциус. — Каждый барон, сменивший маршрут, забирает свое золото с собой и фактически перекладывает бремя неоплаченного фрахта на тех, кто честно идет в Венецию. Когда армия де ла Тура и шампанцев прибудет на остров Лидо, они поймут, что им нечем покрыть долю отступников. Они окажутся в капкане, Бруно. В глухом, голодном венецианском капкане, и у них начнутся смертельные проблемы с оплатой фрахта.

Люциус де ла Дотта бегло проглядел пергаменты, принесенные Бруно, придвинул к себе чистый лист плотной бумаги и начал быстро, размашисто писать. Скрип калама разрывал тишину канцелярии несколько минут. Дописав, камерарий сложил лист, залил края тяжелым темно-красным воском и припечатал личной свинцовой буллой Апостольской Палаты.

Он протянул запечатанное послание Бруно. Взгляд Люциуса был ледяным.

— Отдай это письмо Дожу срочно.

Часть 2. Обеты и долги

Цветущие весенние равнины Шампани тонули в колышущемся мареве майского тепла. В воздухе, густом от запаха молодой травы и дикой горчицы, плыл ровный, тяжелый гул: скрежетали кованые ободья колес, глухо стучали копыта походных руссинов и тяжело вздыхали волы, тащившие груженные железом повозки. По грунтовой дороге, вьющейся на юг в сторону суверенной Венецианской республики, двигался отряд барона Гийома де ла Тура. Французский командир, прославленный рыцарь и честный воин, ехал во главе колонны, покачиваясь в высоком седле. Его фамильный щит с геральдическим леопардом был бережно укрыт чехлом от дорожной пыли, а на груди поверх набивного акетона белел свежепришитый суконный крест. Барон был искренним, фанатичным сторонником Церкви, и этот поход казался ему вершиной его рыцарского служения.

Рядом с ним на сытом иноходце размеренно двигался ученый монах Бенедикт, выполнявший роль духовного наставника отряда. Чуть позади, держа в руке поводья запасного боевого дестриэ барона, ехал шестнадцатилетний оруженосец Райнхард. Для юноши этот поход был первым в жизни, и его пытливый, цепкий взгляд то и дело задерживался то на безупречном строе кнехтов, то на унылых лицах крестьян в придорожных деревнях, провожавших воинство Христово угрюмыми взглядами.

Барон и клирик увлеченно обсуждали хрупкость мира между европейскими коронами и Папским престолом, переходя от французских дел к недавним буллам Рима.

— Ойкумена погрязла в грехе гордыни, Бенедикт, — звучно произнес Гийом де ла Тур, поправляя кожаную перчатку. — Короли грызутся за пограничные фьефы, забыв о долге перед Небом. Эта Священная война призвана очистить христианский мир, переплавить нашу гордыню в смирение и объединить всю землю под единым, непреложным Божьим законом в Египте и Леванте.

В разговор, улучив минуту, вмешался Райнхард. Пользуясь древним правом оруженосца говорить с господином на марше и проявляя юношескую дерзость, он направил коня чуть ближе к барону.

— Господин барон, — негромко, но отчетливо произнес юноша, и его голос заставил Бенедикта обернуться. — Если это дело столь важное и богоугодное, отчего же Священный Император сам не ведет воинов вперед? Отчего германские князья и короли франков сидят в своих замках, отправляя за море лишь вас?

Гийом де ла Тур удивленно приподнял густые брови, но ответить не успел, потому что Райнхард, поддавшись азарту, тут же задал следующий вопрос, ударив по самому больному месту барона:

— И еще… Накануне выезда в замок приезжали ломбардские менялы. Зачем ради этой святой миссии вам пришлось заложить лангедокским банкирам все ваши лучшие земли, виноградники и родовое имущество до последнего камня? Разве для того, чтобы просто оплатить наше железо, подковы и эти венецианские корабли, нужно отдавать свою землю лавочникам?

Лицо барона Гийома начало стремительно наливаться багровой кровью. Его челюсть сжалась со скрежетом, а пальцы на поводьях побелели. Но оруженосец, не замечая опасности, выдал финальный, самый сокрушительный аккорд, добравшись до сути папской индульгенции:

— Если Папа Иннокентий гарантирует нам полное отпущение всех грехов в этом походе… означает ли это, господин барон, что в землях Египта мы можем безбоязненно забирать золото, коней и скот у местных жителей, не каясь потом перед исповедником? Ведь греха на нас не будет?

Вопрос Райнхарда с пугающей ясностью обнажил шкурный, земной интерес большинства участников похода, стыдливо прикрытый ширмой святости.

Барон Гийом закипел от ярости. Он рванул поводья, осаживая коня так резко, что иноходец всхрапнул. Рыцарь развернулся в седле, его рука потянулась к плети, а в глазах полыхнул огонь искреннего гнева.

— Ересь! — взревел де ла Тур, подаваясь вперед. — Так рассуждает не воин Христов, а грязный портовый лавочник с Джудекки! Ты смеешь порочить обеты, щенок?! Я научу тебя смирению прямо в этой грязи…

— Полноте, сын мой, опустите руку, — раздался ровный, рафинированный голос клирика Бенедикта.

Монах оперативно вмешался в диалог, мягко перехватив запястье барона. На губах Бенедикта блуждала тонкая, едва заметная усмешка, в которой сквозила изощренная схоластика и чистейший, стопроцентный сарказм ученого мужа. Он посмотрел на Райнхарда холодными, умными глазами.

— Юноша ищет истину, барон, хоть и делает это с грацией дикого вепря. Позвольте, я растолкую ему догматы системы, которую он столь неосмотрительно пытается критиковать. Слушай меня внимательно, Райнхард.

Монах поправил капюшон рясы и продолжил, чеканя каждое слово:

— Залог земель твоего господина — это не убыток, как мыслит твой незрелый ум, а благородная инвестиция в сокровища Небесные, где ни ржа, ни воры не подтачивают баланс. Что же до изъятия золота и скота в землях сарацин… Ты называешь это грабежом, мальчик? Какое опасное скудоумие. Кара неверных и лишение их земного имущества — это не грех, а принудительное благочестие. Это высшая форма христианской любви ради спасения их же заблудших душ. Отрезая сарацина от его богатств, мы лишаем его соблазна греха гордыни. Мы очищаем пространство для истинной Вертикали Веры. Понимаешь ли ты это теперь?

Гнев барона Гийома медленно утих под воздействием этой безупречной церковной логики. Он лишь тяжело, шумно выдохнул сквозь ноздри и отвернулся, посылая коня вперед по колее.

Райнхард покорно опустил голову, подчиняясь авторитету наставника. Колонна шампанцев продолжала свой размеренный марш на юг. Но в глубине души шестнадцатилетнего оруженосца, прямо под набивным кожаным жилетом, остались глубокие, вязкие сомнения, которые не могла выжечь ни одна, даже самая изощренная схоластика Латерана.

Часть 3. Ловушка лагуны

Августовское солнце над лагуной стояло белое, злое, выжигающее глаза. На бесплодной песчаной косе острова Лидо, зажатой между солеными болотами и Адриатическим морем, замерло в унизительном плену тридцатитысячное воинство Христово. Здесь не было тени — только бесконечные ряды парусиновых шатров, просоленная насквозь швабская и французская шерсть, сохнущие на косогорах попоны и удушливый, липкий смрад гнующей рыбы и нечистот. Вода в колодцах на песке отдавала солью и тухлятиной; от нее кони-дестриэ чернели зубами и замертво падали на пашню.

Капкан, о котором Люциус де ла Дотта рассуждал в прохладной тишине Латерана, захлопнулся над пилигримами с железной купеческой хладнокровностью.

Слепой дож Венеции Энрико Дандоло оставался непреклонен. Республика Святого Марка выполнила свою часть контракта: Арсенал два года ковал и конопатил корабли, со стапелей сошла невиданная армада, но бароны не смогли собрать серебро. Из необходимых восьмидесяти пяти тысяч марок в сундуках графов наскребли едва две трети. Налог, который Папа Иннокентий выжимал из тех, кто остался дома, осел в Риме, а упрямство бургундцев и провансальцев, ушедших в Египет через Марсель и Геную, окончательно добило общую смету. Казна войска была пуста, а дож Дандоло перешел к прямому, безжалостному шантажу.

В душных, облицованных мрамором залах Палаццо Дукале, где пахло воском и дорогими пряностями восточного транзита, велись циничные, полные скрытого отчаяния торги. Граф Бодуэн Фландрский и граф Людовик де Блуа сидели перед дожем, положив заскорузлые от мечей ладони на резные подлокотники кресел. Капитал диктует свои условия Мечу.

— Вы просите милосердия и уступок, господа, но доски и пенька не знают милосердия, — ровным, пугающе тихим голосом произнес Энрико Дандоло. Старик сидел прямо, его незрячие, подернутые белесой пеленой глаза смотрели куда-то поверх голов французских графов, но в его осанке чувствовалась ледяная сила Республики. — Венецианские купцы остановили торговлю на два года ради вашего Египта. Плотники Джудекки не видели жен, конопатя ваши нефы. Кто вернет Республике убытки? Кто заплатит матросам? Бог? Бог высоко, графы, а Арсенал требует серебро на земле.

— У нас нет денег, дож, — глухо выдохнул Бодуэн, и его железные наплечники со скрежетом сошлись на груди. — Мы отдали всё. Бароны сняли золотые цепи с жен, мы переплавили фамильную посуду Шампани. Мы заперты на этом проклятом песке как пленные сарацины. Вы губите поход на Александрию.

Дандоло едва заметно усмехнулся тонкой полоской губ:

— Если до конца недели на Лидо не будет оставшейся трети суммы, я прикажу прекратить подвоз бочек с пресной водой и провианта с материка. Мои галеры заблокируют косу. Вы пришли сюда как воины Христовы, а сгниете здесь от жажды под собственными знаменами. Священная армия вымрет прямо посреди лагуны, и мне все равно, что скажет ваш Рим. Либо серебро на стол, либо Лидо станет вашим кладбищем.

Дело окончательно сдвинулось с мертвой точки, когда в лагуну, пропыленный и измотанный долгой дорогой из Германии, наконец прибыл лидер похода — маркиз Бонифаций Монферратский. Прожженный политик Пьемонта сразу понял: Меч проиграл эту партию Капиталу еще в тот день, когда французы подписали венециарские пергаменты.

Бонифаций потребовал личной встречи в резиденции дожа. Разговор шел за закрытыми дверями. Маркиз тяжело оперся на стол, глядя на невозмутимого старика:

— Ты не пойдешь на это, Дандоло. Морить голодом армию крестов перед фасадом Сан-Марко — это позор, который Венеция не смоет ни одним торговым договором. Дай нам отсрочку. Мы добудем золото в Леванте и вернем все до единого денария.

Слепой дож медленно повернул голову на звук голоса маркиза. Его лицо оставалось маской:

— Отсрочка стоит дорого, Бонифаций. Но Венеция умеет быть практичной. Я предложу тебе реструктуризацию этого долга. Республика простит вам недоимку прямо сейчас и даст кораблям поднять паруса. Но… по дороге в Египет ваша армия должна будет взять для нас христианский порт Задар в Далмации. Венгерский король Имре забрал его у Республики, и теперь ваши мечи вернут его обратно. Это цена вашей воды и вашей отсрочки.