Бонифаций Монферратский долго молчал, слушая плеск волн за окном Палаццо. Выбора не было. Либо вечный позор и гибель армии на песке, либо этот страшный контракт.

— Я согласен, дож, — глухо произнес маркиз. — Мы возьмем для вас Задар.

Той же ночью Бонифаций вернулся на Лидо. Когда маркиз объявил вождям и простым кнехтам условия сделки, по лагерю пилигримов пронесся глухой, ошеломленный ропот, переросший в яростные выкрики. Швабские сержанты и французские латники растерянно переглядывались, сжимая древки копий.

— А как же братья во Христе?! — орали из толпы шампанские воины. — Задар принадлежит венгерскому королю! Король Имре сам принял крест! Мы дали обет идти на неверных в Египет, а не грабить христианские порты на Адриатике! Это грех и святотатство!

В тесном парусиновом шатре шампанского отряда, где воздух был раскален как в кузнице, барон Гийом де ла Тур, клирик Бенедикт и оруженосец Райнхард вели свой тяжелый, вязкий разговор. Шестнадцатилетний Райнхард сидел на корточках, монотонно обстукивая заклепки на обводе тяжелого баронского щита. Его пальцы были черны от окалины и масла, но пытливый ум, привыкший искать скрытые дефекты в сочленениях железа, мгновенно нашел изъян в словах маркиза.

— Господин барон, — Райнхард поднял глаза на де ла Тура. Говор парня был прямым, лишенным придворной гибкости. — Если мы повернем нефы на Задар, то чьих покойников мы будем отпевать? Хорваты и венгры молятся тому же Богу. На их щитах такие же кресты, как у нас. Мы ведь шли на Александрию, разве нет? Как же братья во Христе?

Гийом де ла Тур резко повернулся, его лицо, густо покрытое красным венецианским загаром, дернулось от волнения. Барон со скрежетом швырнул подколенную пластину доспеха на сундук.

— Молчи, парень! Не твоего ума это дело! — закричал Гийом, и в его голосе прорвалось чистое, глубокое отчаяние разорившегося феодала. — Мой замок в Шампани заложен лангедокским банкирам до последнего камня. Если этот флот не сдвинется с места, меня ждет долговая тюрьма, а мой род — позор и нищета на паперти! У нас нет выбора, Райнхард! Дож зажал нас за горло на этом проклятом песке. Мы пойдем туда, куда плывут корабли, или сгнием здесь без глотка воды!

Клирик Бенедикт, сидевший в углу шатра на коленях перед деревянным распятием, бледный, с трясущимися губами, лихорадочно перебирал четки. Он пытался спасти распадающийся, трещащий по швам мир своих идеалов и святых проповедей, подгоняя веру под страшную купеческую логику лагуны.

— Райнхард… мальчик мой, ты не понимаешь, — прерывисто зашептал Бенедикт, глядя в пространство сухими, воспаленными глазами. — Задарцы… они ведь неправильные христиане. Они восстали против воли Святого Престола, они отвергли власть законных пастырей и укрывают далматинских пиратов, грабящих паломников. Король венгерский удерживает город силой умысла, вопреки декретам. Меч латинян имеет право пройтись по их шеям, ибо это не погром, но наведение порядка ради высшей цели! Мы очистим этот порт, вернем его Республике, и тогда Господь откроет нам дорогу на Каир. Это допустимая жертва… Да, допустимая!

Райнхард ничего не ответил. Он молча опустил голову и с силой вбил тяжелую железную заклепку в растрескавшееся дерево щита. Первые, горькие вопросы о смысл этой «священной войны» легли на его сердце тяжелее любого доспеха.

Сделка была скреплена. В начале октября венецианская лагуна содрогнулась от грохота, какого эти воды не слышали никогда.

Грандиозная, но зловещая христианская армада пришла в движение. Под оглушительный, разрывающий легкие рев сотен медных боевых труб, под сухой, яростный треск огромных шелковых знамен, заполнивших весь горизонт, триста тяжелых нефов, галер и юсье начали выходить из проливов лагуны в открытое море.

Молодой Райнхард, никогда прежде не покидавший суши, первый раз в жизни стоял на палубе качающегося на волне тяжелого шампанского нефа. Его пальцы судорожно сжимали деревянный фальшборт, лицо обдавало солеными, холодными брызгами Адриатики, а в груди замерло дикое, детское, благоговейное восхищение. Весь мир вокруг него состоял теперь из трепещущих парусов, белой пены и сверкающего на солнце железа.

Прямо по курсу, разрезая пенные гребни, в авангарде шла огромная флагманская галера самого дожа Энрико Дандоло. Комашль слепца был великолепен и страшен: его борта были затянуты тяжелым багряным шелком Республики, на носу сверкала позолотой грозная голова льва Святого Марка, а на юте, окруженный вооруженными стражниками, неподвижно стоял сам старик-дож, увлекая тридцать тысяч святых пилигримов навстречу их первому, неоплатному греху.

Часть 4. Кровавые кресты Задара

Ноябрьская Адриатика встретила армаду свинцовыми, маслянистыми волнами и пронизывающим, сырым холодом. Обозленная многомесячным голодом, измотанная жаждой на Лидо латинская армия высаживалась на каменистое побережье Далмации, словно лавина саранчи. Позади остались обеты, впереди лежал огромный, богатый, обнесенный циклопическими известняковыми стенами Задар.

Высадка авангарда крестоносцев сразу захлебнулась в яростных, грязных стычках. Конные хорватские и венгерские защитники города лавиной налетали на прибрежную гальку, высекая искры из мокрых камней, кололи пиками и сбивали латинских рыцарей обратно в прибой, не давая закрепить плацдарм. Франкские кнехты, по колено в ледяной соленой воде, закрывались тяжелыми ростовыми щитами от града стрел, летящих с башен. Но голод и купеческий диктат Венеции вели пилигримов вперед с беспощадностью обреченных. Армия закрепилась, обложив город тяжелым стальным кольцом осадных лагерей.

В отчаянной попытке воззвать к милосердию осаждающих, жители Задара пошли на последний шаг. На рассвете перед генеральным штурмом защитники города вывесили на циклопические стены огромные латинские кресты, распятия и расшитые золотом священные хоругви, умоляя единоверцев остановиться.

— Смотрите! — кричали сержанты в шампанских шеренгах, опуская копья. — У них такие же кресты! Они молятся тому же Богу! [2]

Но рев венецианских труб заглушил ропот. По знаку дожа Дандоло осадные машины швырнули в башни первые глыбы, и начался ожесточенный, костедробительный штурм.

Шестнадцатилетний Райнхард в составе штурмового отряда барона де ла Тура взбирался по шаткой, склизкой от крови деревянной лестнице прямо под свист камней и кипящую смолу. Это было его настоящее крещение огнем и железом. Ворвавшись на стену вслед за хрипящим от ярости бароном, юноша прорубал себе дорогу сквозь узкие, тесные городские улочки и столкнулся с тем, к чему его не могла подготовить ни одна проповедь Шампани.

Забежав в под своды величественного собора Святой Анастасии, Райнхард замер, опустив окровавленный меч. Прямо перед ним, у алтаря, латинские крестоносцы безжалостно резали католиков — безоружных задарских горожан, женщин и стариков, которые в ужасе прижимали к груди распятия и молились на латыни. Шампанские рыцари с хохотом выламывали драгоценные серебряные оклады, срывали золотые чаши, крушили произведения искусства и топтали сапогами священные реликвии, заливая кровью храмовый мрамор. Город был взят, разграблен и растерзан под венецианский диктат ради покрытия долга перед Арсеналом.

Через три дня после погрома в лагерь крестоносцев, разбитый среди каменистых пустошей Далмации, прибыли папские легаты. Они доставили буллу Папы Иннокентия III. Ватикан предавал жестокой анафеме и полному отлучению от Церкви всю армию за пролитую христианскую кровь.

В шатре предводителей похода развернулся тяжелый, полный скрытого отчаяния диалог. Бонифаций Монферратский, Бодуэн Фландрский и Людовик де Блуа сидели перед легатами бледные, со сжатыми кулаками. В лагере начиналась скрытая паника.

— Если простые кнехты и рыцари узнают, что Папа проклял нас, армия мгновенно взбунтуется и распадется! — глухо рычал Бодуэн, швыряя кубок на стол. — Швабы и французы побросают оружие, мы останемся в этой проклятой Далмации нищими и беззащитными! Поход на Египет будет похоронен навсегда! [2]

— Буллу нужно скрыть, — ледяным тоном прервал его Бонифаций. — Сжечь пергамент. Простые воины не должны услышать ни слова об отлучении. Мы скажем им, что Святой Престол благословил нашу победу.

Клирик Бенедикт тайно вынес папский пергамент из шатра вождей, спрятав его в глубоких рукавах своей рясы. Сгорая от внутреннего ужаса перед содеянным, но пытаясь спасти остатки своего распадающегося мира, монах вернулся в лагерную палатку шампанцев. Он застал барона Гийома де ла Тура, который в панике мерил шагами земляной пол, судорожно крестясь.

— Мы прокляты, Бенедикт! Рим отлучил нас! — лихорадочно шептал барон, хватаясь за голову.

— Успокойтесь, сын мой, — тихо, со страшным, выжженным спокойствием произнес Бенедикт, глядя в темноту. — Кровь этих задарских раскольников лишь очистила логистику похода. Мы убрали препятствие, мы дали Республике её порт, и теперь корабли свободны. Это была необходимая, хирургическая жертва ради великого пути к Александрии. Бог поймет нас, когда мы освободим Гроб Господень.

Однако затянувшаяся балканская зима принесла трезвление. С Адриатики налетела ледяная бора, вымораживающая палатки насквозь и покрывающая доспехи коркой льда. Армия с ужасом осознала, что погром Задара их не спас: добычи в городе оказалось ничтожно мало, контрактный долг в восемьдесятmaster пять тысяч марок перед Венецией по-прежнему не был закрыт, возвращаться в Европу нищими, опозоренными и отлученными от Церкви было нельзя, а венецианские корабли по-прежнему намертво стояли на приколе в замерзающей гавани и не плыли в Египет. Вся система Четвертого крестового похода зашла в абсолютный, тупиковый тупик.

В промерзшей, чадящей лагерной палатке шампанцев Гийом де ла Тур, клирик Бенедикт и оруженосец Райнхард сидели вокруг медного таза с углями, кутаясь в дорожные плащи. Райнхард монотонно чистил помятый на стенах наплечник барона. Юноша долго молчал, слушая, как ледяной ветер треплет парусину, но наконец поднял глаза — сухие, лишенные прежнего детского блеска.

— Как же так, господин барон? — искренне, с глубокой горечью спросил Райнхард. — Мы заложили фамильные земли Шампани, продали последнее имущество и железо, приехали бить сарацин за морем ради спасения душ. Нас направили взять христианский город, мы резали людей, которые молились на латыни у алтарей — и получается, мы опять всё должны венецианцам? [2] Мы прокляты, добычи нет, корабли стоят. Куда нас направят дальше, господин барон? Разве так планировался поход к Гробу Господню? [2]

Гийом де ла Тур дернулся, его лицо исказилось от бессилия и волнения. Барон попытался спорить, подбирая рыцарские оправдания, но, зажатый в тиски собственной нищеты, долгов и скрываемого страха перед анафемой, лишь начал бешено свирепеть.

— Молчать! — взревел Гийом, пиная ногой медный таз так, что угли посыпались на землю. — Ты ни черта не смыслишь в войне, мальчишка! Ты будешь делать то, что прикажет маркиз Бонифаций, и пойдешь туда, куда развернут носы венецианские нефы! Или ты хочешь подохнуть от голода на этих скалах?! [2]

Клирик Бенедикт медленно протянул дрожащие руки к угасающим углям, стараясь не смотреть оруженосцу в глаза, и глухо произнес, пытаясь обосновать кошмар с позиции веры:

— Пути Господни неисповедимы, Райнхард… Задарцы поплатились за свои тайные грехи перед Римом. Нам предстоит пройти сквозь это темное дефиле, чтобы очиститься. Терпи и молись. Господь всё управит.

Палатка погрузилась в тяжелое, ледяное молчание. За холмами глухо роптало тридцатитысячное голодное воинство, запертое во льдах Далмации, а из серой штормовой мглы Адриатики к причалам Задара в эту самую минуту уже подходили три галеры Пьетро Паскуале, несущие на борту новую, неотвратимую волю Республики.

Часть 5. Ловушка лагуны. Немецкий транзит

Слухи о том, что крестоносное воинство вместо Египта с ходу штурмовало и разграбило христианский Задар, достигли Германии в начале декабря. Швабский двор Гогенштауфенов лихорадочно бурлил. Филипп, король Германии, сидел в глубоком кресле перед пылающим камином, брезгливо швырнув на стол донесение своих лазутчиков.

— Они увязли в долгах у дожа Дандоло, — сухо произнес Филипп, глядя на стоявшего перед ним графа Вольфганга. — Дож запер их на песке Лидо, пока бароны не согласились пролить кровь венгерских подданных в Далмации. Церковь предала армию анафеме, но они остались зимовать в Задаре. Им нужно золото. Огромное количество золота, чтобы закрыть контракт перед Венецией.

Сидевший в тени царевич Алексей IV Ангел испуганно подался вперед, кутаясь в теплый шерстяной плащ с чужого плеча. Его коротко обрубленные под латынянина волосы едва успели отрасти.

— Значит… пора? — хрипло спросил принц ромеев. — Вы обещали мне армию, кузен! Бароны выслушают меня теперь?

Филипп Швабский ледяным, расчетливым взглядом окинул племянника:

— Бароны выслушают любого, кто пообещает закрыть их недоимки перед Арсеналом. Твои обещания — это единственный тактический козырь, способный спасти их поход от позора. Маркиз Бонифаций Монферратский ждет тебя в Задаре. Но доставить тебя туда нужно тайно и быстро, пока ищейки твоего дяди-узурпатора или наемники Ватикана не спеленали тебя на тракте.

Король Германии лично утвердил состав и руководство миссии, не желая рисковать крупными силами гвардии в разгар собственной гражданской войны. Во главе военно-дипломатического посольства встал сам граф Вольфганг — как официальный представитель короны Гогенштауфенов, везущий рекомендательные письма и суверенные гарантии. Силовое же прикрытие и тактическое командование отрядом Филипп доверил капитану Ульриху фон Лёвенштайну — прожженному ветерану итальянских кампаний, безземельному рыцарю-министериалу, привыкшему решать грязные задачи железом. Под его начало выделили тридцать тяжелых швабских рыцарей на свежих дестриэ и около сотни легких конных сержантов. Для логистики выделили десяток тяжелых повозных телег, груженных припасами, овсом и сундуками графа.

Путь до венецианских галер, ожидавших отряд в условленном глухом порту на итальянском побережье Адриатики, превратился в сплошной логистический ад.

Константинополь, почуяв смертельную угрозу, мгновенно активизировал всю свою шпионскую сеть на Балканах и в Европе. Золото узурпатора Алексея III потекло рекой, скупая информацию на постоялых дворах и перевалах. Одновременно с этим Ватикан, взбешенный погромом Задара, задействовал свои рычаги: Папа Иннокентий III спешно нанял отряды наемной гвельфской конницы, которые теперь плотно рыскали по всей Северной Италии, перекрывая дороги к лагуне. Римские легаты и греческие соглядатаи действовали сообща, выслеживая любые перемещения немецких курьеров.

Зима накрыла Альпы и Ломбардию ледяной коркой. Колонна продвигалась медленно, со скоростью воловьих упряжек, тащивших тяжелые телеги по обледенелым валунам. Лошади скользили и ломали ноги, швабские погонщики в кровь сбивали пальцы о мерзлые звенья цепей, вытягивая фургоны из глиняной жижи. Северная Италия буквально кишела вражескими патрулями, искавшими беглого принца. Папа категорически запретил помогать царевичу, и наемники Ватикана выставили жесткие заслоны на главных дорогах. Отряду Ульриха приходилось обходить крупные замки и торговые пути стороной, двигаться глухими пастушьими тропами по ночам без огней сквозь сырые, затянутые туманом дефиле, теряя людей от обморожений и ежеминутно ожидая удара в спину от рыскавших по Ломбардии папских конников.

Папская конница настигла отряд почти в самом конце тяжелого пути. Когда до спасительного побережья и венецианских кораблей оставалось всего пара лиг, отряд спускался к морю по тракту, проложенному по дну высохшей реки. Этот старый римский тракт, петляя карстовым коридором, тянулся среди холмов и выходил прямо к морю, где в серой предрассветной дымке их ждали три галеры дожа Дандоло. Дозорные Ульриха в панике примчались с севера: легкие, маневренные гвельфы шли наперерез. Отрезать измотанный воловьих обоз на выходе к воде для них было делом нескольких минут. У швабов не оставалось времени для маневра на равнине, и ущелье высохшей реки стало их единственным шансом.

Там, где каменистое русло балки круто выгибалось перед выходом на побережье Адриатики, отряд уже ждал Пьетро Паскуале. Он устроил на скалистом мысу временный штаб — отсюда открывался безупречный обзор на лагуну с качающимися на волнах венецианскими кораблями и на зев дорожного ущелья. Пьетро был сух, подтянут, в сером франкском кафтане поверх кольчуги мелкого дамасского плетения. В его внешности не было грубой рыцарской угловатости — он казался скорее цеховым мастером или нотариусом лагуны, но жесткие, просоленные мозоли на длинных пальцах и ледяной, неподвижный взгляд выдавали в нем смертельно опасного оперативника, привыкшего подчинять хаос войны сухому расчету. Вокруг мыса он уже расставил глухие конные дозоры из числа своих матросов.

На рассвете венецианец сам отправился проверять дальний секрет, скрытый в каменистой лощине в половине лиги вглубь материка. Туман стоял густой, сырой, пахнущий можжевельником и солью.

Именно там Пьетро и встретил колонну.

Медленный швабский обоз шел скверно. Десяток тяжелых повозных телег, запряженных неповоротливыми, хрипящими волами, едва тащились по разбитому сланцу. Тяжелое железо, припасы и сундуки намертво лишали отряд мобильности. Шестнадцатилетний царевич Алексей IV Ангел, синий от холода, безвольно горбился в седле своего мерина, едва удерживая повод онемевшими пальцами.

А за ними, всего в четверти лиги на север, тучей шла погоня. Быстрый, летучий отряд легкой папской конницы — те самые нанятые Ватиканом гвельфы в легких тосканских шлемах и набивных кожаных куртках, что рыскали по Ломбардии и всё-таки сели швабскому отряду на хвост — нагонял обоз ходко, выжимания из лошадей последние силы. Было ясно: швабы не успевают дойти до берега. На просторе пустоши легкие всадники просто окружат и закидают их дротиками.

Пьетро Паскуале, пришпорив коня, поравнялся с тяжелым дорожным дормезом графа. Опустив руку на кожаный борт повозки Вольфганга, он быстро, ледяным тоном изложил ему тактический расклад: у кромки воды их вырежут, но выход из балки — идеальный капкан, и его матросы с тяжелыми судовыми самострелами уже заняли каменистые террасы холмов.

Граф Вольфганг, чье лицо за три недели марша через Альпы покрылось серой швабской пылью, неожиданно для всех рванул поводья своего иноходца вперед, перехватывая инициативу. Страх уступил место фамильной гордости Гогенштауфенов. Он подскакал к командиру своей гвардии.

— Ульрих, стоять! — зычно, перекрывая скрежет колес, крикнул граф. — Слушай меня. Погоня настигает, до моря не дойти. Забирай тридцать рыцарей на свежих дестриэ и уводи их вон в тот овраг у тракта. Спрячетесь в каменистой тени. Лошадям завязать морды попонами, сидеть беззвучно. Как только эти гвельфские псы пронесутся мимо — садись им на хвост. Мы запрём их в лощине.

Капитан Ульрих фон Лёвенштайн, чье суровое лицо со шрамом было темным от копоти, коротко и жестко кивнул. Он всё понял без лишних слов.

— А вы, господин граф? — хрипло спросил капитан.

— Я сам поведу обоз к выходу из балки и заблокирую дорогу, — граф Вольфганг развернул коня к погонщикам. — Живо гоните волов вперед! Наваливайся! Сделаем им наковальню.

Колонна рванула вперед. Волы, подгоняемые уколами рогатин, пошли быстрее, втягиваясь в горловину балки. У самого выхода на побережье граф Вольфганг лично руководил строительством баррикады: тяжелые дубовые телеги скрежетали колесами, разворачиваясь углом поперек колеи, с хрустом падали заранее подсеченные матросами Пьетро стволы, образуя глухой, непроходимый бруствер. За возами выстраивались сержанты с алебардами, прикрывая щитами позиции сорока венецианских морских пехотинцев, засевших выше, на каменистых террасах холмов. Евнух укрыл испуганного царевича Алексея в самом безопасном углу вагенбурга.

Ульриху показали овражек. Тридцать тяжелых швабских рыцарей беззвучно завели своих огромных жеребцов в тенистую расселину, положив ладони на эфесы мечей.

Папская погоня влегла в балку с разгона, на полной скорости. Гвельфы шли без разведки, ослепленные азартом — они видели, что до моря осталось поллиги, цель близка, и добыча уходит. Командир наемников гнал лавину вперед, высекая копытами сухие искры из сланца. Они пронеслись мимо скрытого оврага, даже не повернув голов в железных шапках, и скрылись за крутым поворотом тракта, втягиваясь в ловушку.

Как только последний папский всадник исчез за скалой, Ульрих опустил тяжелое забрало топфхелма, сузив мир до узкой смотровой щели.

— По коням, — глухо приказал он из-под стали.

Тридцать дестриэ выбрались из оврага и встали на тракт. Теперь швабы никуда не торопились. Они сели погоне на хвост, заперев их в каменном коридоре балки, и пошли ровной, тяжелой рысью строго по следам своих преследователей.

А впереди, у завала, уже начался грохот битвы.

Папский клин с размаху влетел за поворот и наткнулся на стену из телег и деревьев. Кони с костяным хрустом ломали ноги в переплетении острых сучьев, пятились, давя собственных всадников. Гвельфы увязли, потеряв всю инерцию. И в эту секунду Пьетро Паскуале на холме резко опустил портовый тесак.

— Спускай! [1]

Сорок стальных дуг судовых самострелов выплюнули смерть одновременно. Тяжелые четырехгранные болты, выпущенные косым залпом с уступов, ударили гвельфам точно во фланги и незащищенные кольчугой спины. Стальные наконечники пробивали миланские панцири и лопатки коней, как промасленный пергамент. Лощина наполнилась диким конским визгом, матом и грохотом железа. Враг закрутился на месте, зажатый перед швабской наковальней.

И тут сзади, со стороны входа в балку, раздался нарастающий гул, от которого задрожали известняковые стены ущелья.

Дистанция в четверть лиги дала швабам идеальный простор. Немецкие дестриэ набрали сокрушительный, бешеный галоп, превратившись в монолитный брус из мяса и стали.

— Филипп! — глухо взревел Ульрих.

Конный таран на полной скорости ударил гвельфам точно в затылок. Бабах! — с диким сухим треском лопнули ясеневые копья швабов. Это была чистая, беспощадная физика разогнанной массы, набравшей весь свой вес на километровом перегоне. Потерявших ход, расстреливаемых венецианцами с холма и зажатых среди телег наемников сминало, как сухую солому. Рыцарей вышибало из седел пушечными ядрами. Люди летели лицом на острые камни, и тяжелые подкованные копыта дестриэ тут же втаптывали их в грязь, ломая ребра и превращая кольчужные кольца в сплющенное месиво.

Бой смолк через пятнадцать минут так же резко, как и начался.

Балка превратилась в дымящуюся пурпурную бойню. Капитан Ульрих тяжело сполз с седла своего жеребца, его левое бедро было распорото багром, но он даже не поморщился. Он снял шлем, открывая серое от пота и копоти лицо со шрамом, сплюнул кровь под ноги и хмуро посмотрел на Пьетро, который спускался к нему по камням террасы, на ходу спокойно стягивая с пальцев кожаные перчатки.

Швабы потеряли двоих рыцарей — молодых братьев фон Альтен, которых затоптали в тесноте у телег. Оруженосцы уже хладнокровно добивали покалеченных лошадей кинжалами. Пьетро молча осматривал тетиву своего арбалета — в сыром морском тумане сталь дуг могла подернуться ржавчиной за считанные минуты.

— Дьявольский капкан, венецианец, — хрипло выдохнул капитан, опираясь на широкий окровавленный меч. — Мой клин вошел в их тыл как нож в масло. Ты ведь понимаешь, что мы сейчас пустили кровь слугам самого Папы Римского? Если в Риме узнают, что люди маркиза Бонифация и стрелки дожа вырезали папский заслон, Иннокентий проклянет наш поход еще до того, как мы поднимем паруса.

Пьетро Паскуале спокойно убрал перчатки за пояс и ответил своим ровным, пугающе тихим голосом:

— Папа далеко, капитан, а мои галеры — в половине версты отсюда. Мой господин, дож Дандоло, платит мне за то, чтобы этот греческий принц прибыл в Задар живым. А Папа… Папа простит нам этот грех, когда мы вернем ему византийскую церковь под начало Рима. Всё имеет свою цену, Ульрих. И эту цену Венеция уже посчитала.

Из-за щитов кнехтов, весь в дорожной грязи, выбрался царевич Алексей IV Ангел. Его колотила крупная дрожь. Восемнадцатилетний порфирородный принц Ромеев впервые понял, как на этом диком Западе делаются дела: не золотыми речами, а вот такими интеллектуальными и смертельно опасными господами в серых кафтанах, которые превращают ландшафт, старые телеги и чужие тактические ошибки в безупречные машины для изменения истории.

— Времени нет, — Пьетро даже не взглянул на принца, закидывая арбалет за плечо. — Снимите кольчуги с мертвых легатов и забирайте уцелевших коней. Галеры уже спустили баркасы [1, 2.3].

Погрузка на плоскодонные баркасы шла в лихорадочной спешке под хлесткими ударами ледяной балканской боры. Каменистый берег Адриатики замерзал на глазах. Раненых швабских кнехтов и уцелевших боевых дестриэ втаскивали на настилы баркасов вручную, под глухие проклятия немецких рыцарей и яростные окрики венецианских надсмотрщиков. Царевича Алексея, безвольного и онемевшего от пережитого ужаса, Пьетро Паскуале лично швырнул на корму командирского баркаса, укрыв грубым просмоленным брезентом.

<<1 2 3 >>

На страницу:

Перейти

2 из 3