Между ударами

Отец заговорил про неё на закуске. Потом ещё раз, когда принесли рыбу. Потом в третий раз, уже за десертом, когда жена Гладышева спросила что-то невинное про планы на лето.

— Катерина у нас на мэо, — сказал он. — Международные экономические. Там, знаете, не поступают, туда попадают.

И эта пауза после, в которую все должны были что-то положить. Гладышев положил: «ну, Александр Викторович, яблоня-то вот она». Отец принял, не отказываясь. Он всегда принимает. Он рассказывает про её факультет ровно так, как рассказывает про завод в Калуге и про то, как в две тысячи четвёртом перехватил площадку под носом у людей, которых потом не стало на рынке. Один список. Одна интонация собственника, перечисляющего, что у него есть.

Мать посмотрела тогда на неё поверх бокала. Коротко, без выражения, и отвела глаза первая.

Катя переминается с ноги на ногу. Снег под сапогами скрипит по-другому, чем на Остоженке: там его убирают до асфальта, а здесь он слежался в серый панцирь, и в нём отпечаталась чья-то подошва с рисунком в ёлочку.

В зале мальчик Дима опять заваливается, и Алексей опять ничего ему не говорит, просто подставляет ладонь под локоть.

А Рома вчера нёс ей этот адрес, как официант несёт блюдо под крышкой. Вот, смотри, что у меня есть. Он не знал про Алексея ничего такого, что стоило бы знать, он просто выяснил, где человек метёт полы, и пришёл с этим, потому что ему нужно было прийти с чем-нибудь. Рома рядом с ней не потому, что ему с ней интересно. Рядом с ней его пускают в места, куда его бы не пустили, его отцу иногда перезванивают, и один раз в прошлом году в Шереметьеве всё решилось за четыре минуты, потому что она назвала фамилию. Он платит за это информацией, смехом в нужном месте и готовностью подержать дверь.

Вика — тем же самым, только тоньше. Вика умеет три года подряд говорить, какие у неё красивые скулы, и ни разу не сказать ничего, что Кате было бы неприятно услышать. За это Вика ездит на Сардинию, когда у них там летом дом, и на фотографиях стоит слева, у самой воды.

Света вообще не притворяется. Света честнее всех: она звонит, когда ей нужно, и не звонит, когда не нужно.

Катя пробует сделать в голове обратный список. Кто из её жизни сделал для неё хоть что-то, с чего потом ничего не получил.

Сергей возит её за зарплату и за то, что у отца водители держатся по восемь лет. Марк в Крылатском ставил ей удар за семь тысяч в час и разговаривал с ракеткой. Репетитор по макроэкономике вздыхал за те же деньги. Тренер по вокалу, которого ей брали в пятнадцать, рассказывал, что у неё редкий тембр, и ему верили ровно до того момента, пока он не попросил рекомендацию для своей дочери. Все что-то приносят, все что-то забирают, и это не подлость, это просто механика, и она выросла в ней, как рыба в воде, и до сегодняшнего вечера не замечала воды.

За стеклом человек, которому за эти два часа никто ничего не даст. Дети из интерната не позовут его в «Тануки», не перезвонят в Шереметьево, не поставят его слева у воды. Он тратит на них вечер, потом идёт мыть пол и вытаскивать мешки с чьими-то банановыми шкурками, чтобы ему разрешили позаниматься самому в чужом зале.

Выгоды — ноль. Она честно ищет и не находит, и от этого внутри делается пусто, как после экзамена, который она, оказывается, писала не по тому билету.

«Под всей этой бронёй — обыкновенная одинокая девушка».

Он сказал это негромко, не для зрителей, и она тогда чуть не ударила его сумкой. Она весь вечер потом крутила фразу и злилась на дешёвый приём: так разговаривают психологи из телеграм-каналов, на которые подписана Вика.

Сейчас фраза приходит снова и звучит иначе. Без яда. Без попытки её уязвить. Так говорят, когда называют вещь своим именем и идут дальше по своим делам.

Самое неприятное, что он тогда ничего с этого не получил. Ни лица, ни очков, ни зрителей. Просто сказал и пошёл.

Пар от дыхания снова затягивает стекло, и Катя вытирает его рукавом. Шуба на ней, кстати, совершенно не для стояния на ветру у торца панельной коробки; её покупали, чтобы в ней три минуты идти от машины до входа в ресторан.

Мороз добрался до спины. Сначала она чувствует его в пальцах, потом в стопах, потом он поднимается выше, под лопатки, и там остаётся. Такой холод не проходит от печки в машине, его надо высиживать часами под пледом, и даже тогда он не уходит до конца.

В зале загорается верхний ряд ламп, и становится видно, какие у всех красные лица.

Катя стоит и мёрзнет.

* * *

Телефон начинает вибрировать в кармане шубы, и Катя вздрагивает так, будто её застали за чем-то постыдным. Она достаёт его негнущимися пальцами, экран вспыхивает в темноте слишком ярко, и на секунду ей кажется, что в зале обернутся. Никто не оборачивается. Там своя жизнь, за мутным стеклом, с красными лицами и верхним рядом ламп.

«Вика». Фотография, на которой они обе в Форте Боярд прошлым летом, подбородки вверх, в кадре кусок чужой яхты.

— Да.

— Ты где вообще? — Вика говорит на том фоне, где уже играет музыка и кто-то смеётся в трубку через плечо. — Я тебе с четырёх пишу. Света обижается, она весь вечер на тебя рассчитывала, у неё там этот, ну, который с Патриков, он конкретно про тебя спрашивал.

Пар от её собственного дыхания поднимается к фонарю. Катя смотрит, как он тает, и слышит свой голос, спокойный и чуть усталый, тот самый, которым она разговаривает с деканатом.

— В пробке стою.

— Где?

— На Садовом. Третий час уже ползём.

— Ужас какой, — говорит Вика, и в её голосе нет ни тени сомнения, потому что Катя не врёт никогда; Кате не нужно врать, Катя просто говорит, как есть, и все подстраиваются. — Так ты приедешь или нет? Ромка может за тобой заехать.

— Не надо. Я домой.

— Кать.

— Вика, я устала.

Пауза в трубке короткая, но Катя её слышит. Вика сейчас прикидывает, что означает «устала» в переводе на человеческий, не случилось ли чего, не пропустила ли она какую-то новость, из-за которой надо срочно перестраиваться.

— Ну ладно, — наконец говорит Вика. — Я тогда скажу, что ты болеешь.

— Скажи.

Она убирает телефон обратно в карман, и только тогда до неё доходит, что она сделала. До Светы отсюда даже не час, если по-честному: обратно через МКАД, потом Ленинский, потом ещё дворами. В противоположную сторону от всякого Садового. Она соврала не ради алиби, алиби ей не нужно, никто её не проверяет, она двадцать лет живёт так, что проверять её никому не приходит в голову.

Она соврала, чтобы они не узнали про это место.

Мысль выходит неудобная, с заусенцами. Катя пробует её переформулировать повежливее: не хочет объяснять, не хочет, чтобы Рома полез со своими остротами, не хочет видеть, как Вика закатывает глаза и говорит «боже, это такая жесть». Но переформулировка не держится. Правда проще и мельче: у неё впервые есть что-то, что принадлежит только ей, и она инстинктивно прикрыла это ладонью, как прикрывают огонёк на ветру.

В зале заканчивают. Она видит, как дети собираются в кучу, как мальчик с тонкой шеей, Дима, что-то говорит Алексею снизу вверх, задрав голову, и Алексей отвечает ему одной фразой, и мальчик кивает серьёзно, как кивают взрослым, когда очень хотят, чтобы тебя считали взрослым. Девочка с косичками уходит первой, волоча за собой сумку по полу. Потом их всех втягивает в проём раздевалки, и зал остаётся пустой.

Алексей начинает собирать маты.

Катя отходит от окна. Идёт к машине по утоптанному снегу, и каблуки проваливаются в колею, и шуба цепляется за обледеневший борт сугроба. Открывает дверь, садится, и в салоне её встречает запах кожи и того апельсинового освежителя, который Сергей меняет раз в месяц, не спрашивая. Руль холодный. Пальцы отогреваются медленно и неприятно, с покалыванием, будто в них впускают мелкий ток.

Она сидит и смотрит в окна зала. Сверху, через незадёрнутый край шторы, видно только полосу: пол, нижнюю часть стены, человека, который наклоняется, берёт мат за угол, складывает его вдвое и несёт к стене. Потом возвращается за следующим. Никто на него не смотрит. Никто не поставит ему это в зачёт, не расскажет про это за ужином гостям, не выложит в сторис с подписью про настоящие ценности.

Он просто убирает зал, потому что зал надо убрать.

Катя поворачивает ключ. Двигатель отзывается низко и ровно, печка начинает гнать холодный воздух, который станет тёплым только через минуту, экран приборной панели загорается, навигатор показывает путь до Остоженки: сорок восемь минут, дорога почти свободна.

Она не трогается с места.

В зеркале заднего вида стоит панельная коробка с облезшей вывеской, и в её окнах горит обычный больничный свет. Левее мерзнут две Лады и «Ларгус» с пятном шпаклёвки на крыле. Над крышей висит фонарь в ореоле мелкой снежной пыли. Ничего примечательного, место, мимо которого она проезжала бы тысячу раз и не заметила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.