9
Несчастье помогло. Александр Терентьевич Клятов проснулся.
До сих пор его терзали призрачные, надуманные страхи – светлую тему Эриксона, Фрейда и «того, что позади», он выкинул из головы, – надеясь, что навсегда.
По одной единственной причине: страх, который завладел его существом, не имел ничего общего с фантазиями. Клятов ни на секунду не усомнился в абсолютной реальности недавнего сна – более того, он точно знал, что это никакой не сон, это естественное (с позволения сказать) событие, с которым нужно жить.
«Саша, успокойся, – сказал он себе. – Теперь все завершилось. Ты наконец-то попал. Теперь ты должен думать. Для этого придется перестать пить, и ты перестанешь. Ты будешь думать. Ты столкнулся с какой-то гнусью, которую необходимо извести. Ты же врач, ты забыл? Ты ученый. Ты все позабыл, мать твою так. Но пора просыпаться».
Сначала книги. Читал ли он когда-либо в прошлом о подобных вещах? Да, кое-что было. К сожалению, все, что Александр Терентьевич читал на эту тему, было литературой либо пространно-отстраненного, либо информативно-познавательного толка. Нигде не содержалось прямых указаний на то, как следует вести себя при реальном столкновении с предметом описаний. Но все-таки он попытался внести ясность. "Друиды. Кто они такие? Какие-то древесные духи. При чем здесь Зодиак? подснежники? Что дальше? Инкубы и суккубы? Какое они имеют отношение к Зодиаку и, главное, к коммуналке, в которой он отныне вынужден доживать свой век? Черт подери, почему же они так обрадовались? Почему такой прием?» Александр Терентьевич вспомнил, как несколько лет тому назад прочел в газете фантастический рассказ про запойного алкоголика, которого мафиозная квартирная сеть взяла, можно сказать, на ставку и подселяла в коммуналки, не желавшие расселяться. Он, вселившись, пил, дебоширил, и все уезжали… пока несчастный не нарвался на квартиру вампиров. Но тут – тут все было иначе. Ему обрадовались, его приняли с невозможными почестями – почему? Так, отложим. Начнем с начала. Чему они обрадовались – новому жильцу? Нет. Они обрадовались алкоголику, и не однажды это подчеркнули. Андреев говорил про восприимчивость – может быть, разгадка в этом? Очень может быть. Да, с этого все началось – с понятия восприимчивости. Человек, приведя себя в известное состояние, начинает воспринимать явления, недоступные прочим. Но какая им в этом корысть? Очень понятная: им не хватает контакта, живой «отдачи», «подпитки», как выражаются телевизионные лидеры. Они изголодались, они питаются его «отрицательно заряженной аурой» (Александр Терентьевич не знал, насколько согласуется подобное предположение с желанием служить науке). Им безразличен его пол, они накинутся на него, не разбирая, что есть у него в штанах, а чего нету…
Здесь Александр Терентьевич остановился. Выпитые стаканы исправно уводили его в долину безответных кошмаров – вернуться! Вернуться любой ценой, встать двумя ногами на твердую землю… о ком это было? Верно, о Солодовниковой, никуда не деться… но есть же какой-то выход?
Выход был только один: принять бой. Сон – значит, сон; Клятов закрыл глаза и приготовился к новым встречам.
10
И явилась Гортензия.
Она вплыла, подобно «Титанику».
– Я женщина одинокая, – заявила она без обиняков.
Клятов непроизвольно сместился на матраце.
Гортензия Гермогеновна уселась со всей солидностью и глубоко вздохнула.
– Скоро лето, – сообщила она глубокомысленно.
– И? – подхватил Александр Терентьевич, проявляя неожиданную резвость соображения.
– Все распустится, – вздохнула полной грудью гостья. – Расцветет… Благодать! Почки, бутоны…
«Пора!» – решил Александр Терентьевич. Он протянул руку и с силой ударил Гортензию Гермогеновну по загривку. Рука прошла сквозь гостью, и та расхохоталась:
– Неправильно делаешь, родимчик! Вот, прочувствуй…
С этими словами она безнаказанно навалилась на Клятова и чем-то вроде губ впилась ему в затылочный лимфатический узел. Клятов ощутил, как энергия – он-то думал, что ее уже в помине не осталось – но нет! эта глубоко законспирированная, в средоточье яиц упрятанная сила вдруг начала покидать его. Сам же он был полностью пассивен и не мог ответить ни единым жестом. Гортензия, напитавшись, отвалилась и одобрительно подмигнула Александру Терентьевичу. Она рыгнула и сплюнула на загаженный пол багровый сгусток.
– Хорошо! – сказала она – Ох, и любовь у нас пойдет!
Клятов решил, что если уж не в силах он повлиять на сами события, то стоит хотя бы попытаться выяснить их подоплеку. А заодно – выгадать время и отсрочить худшее. Он мрачно проговорил:
– Хоть про деревья расскажите. А то ведь так и сдохну без понятия.
– Запросто сдохнешь. Отчего не рассказать? – Гортензия Гермогеновна, сытая, раскурила папиросу. Клятов явственно вдыхал вполне реальный, посюсторонний дым. – Деревья – это, можно сказать, основное; все прочее – баловство. По-настоящему мы сожительствуем только с ними.
«Со мной ли это происходит?» – этот наивный вопрос Клятов задал себе с обреченным равнодушием лунатика. Хищный призрак, попыхивая папиросой, говорил дальше:
– До тебя здесь жил один человечишко – не чета тебе, конечно. Трезвенник, каких поискать. А потому было чрезвычайно трудно войти с ним в соприкосновение. Он очень плохо нас воспринимал – положение отчаянное! Мы нуждались в энергии, как простые смертные нуждаются в воздухе. Лучше всего получалось у Альберта – он как-то сумел пробить в его защите брешь, а уж дальше мы подключились по цепи. Подзарядились с грехом пополам – не досыта, но для выполнения миссии хватило. Так что набросились на растительность, как положено, в согласии с заветами и наказами.
– С чьими заветами? – ужаснулся Александр Терентьевич. Голос его сделался писком.
– Это не твоего ума дело. Так что скоро все зазеленеет, нальется соком… ты этого, конечно, уже не увидишь, потому я тебе и рассказываю. Из милосердия, с позволения сказать. Мне, однако, кажется, что ты и без моих рассказов про все догадался. Не так?
Клятов много дал бы за ошибочность этого предположения, но Гортензия Гермогеновна была, к сожалению, права. Да, он догадался еще утром. Когда, в которой жизни это было? Ему хватило бросить беглый взгляд на молодые почки, чтобы заподозрить в них страшное, убийственное содержание. Все именно так и произойдет: зашумят, зазеленеют листья, и прохожий люд будет себе беспечно разгуливать под сенью дерев, не догадываясь, что листва уже не листва, что скоро проявится нечто невообразимое… каким оно будет? Александр Терентьевич боялся даже фантазировать на эту тему. «Так вот почему они до сих пор не распустились, – подумал он, парализованный отчаянием. – В них не просто зелень, в них зреет зло, посеянное этими мерзавцами».
– Век бы с тобой сидела, – грустно молвила Гортензия Гермогеновна. – Но и о других подумать надобно. К тому же, ты трезвеешь. Вот-вот проснешься – обидно! Запоминай, если можешь: захочется принять на грудь – загляни к Ослякову. У него есть все. Душевнейший человек! Ни в чем не откажет.
Гортензия Гермогеновна тяжело встала и придвинулась к двери.
– Шея не болит? – спросила она обеспокоенно.
Клятов помотал головой.
– Ну, заболит еще, – с житейской прозорливостью успокоила его комиссарша. И, досказав последний слог, исчезла. И в тот же момент Александр Терентьевич распознал, что уже бодрствует, несмотря на кромешную ночь за окном.
11
Он поднялся с матраца, распахнул дверь, вышел в коридор.
Комната Петра Ослякова находилась прямо напротив. Клятов постучал – негромко, но настойчиво. Овен откликнулся немедленно, словно ждал:
– Открыто, сосед! Заруливай, не топчись на холоде!
Александр Терентьевич вошел. Осляков в одних трусах сидел перед трюмо и сосредоточенно прореживал себе брови.
– Тебе чего – портвешка или покрепче? – спросил он, не оборачиваясь.
– Мне нужна бритва, – сказал Александр Терентьевич.
Пальцы Ослякова замерли в незаконченном щипковом движении. Петр посмотрел на Клятова внимательным взглядом.
– Бритва? – переспросил он холодно. – Зачем?
– Я хочу побриться, – сдержанно объяснил Клятов.
– Это ночью-то? Ты что, сосед?
– Не спится, – пожал плечами Александр Терентьевич и внезапно осознал, что к нему возвращается давно утраченное чувство собственного достоинства. – Надо же с чего-то начинать, правда?
– Начинать – что? – Петр Осляков встал и заложил пальцы за резинку трусов.
– Начинать с нуля, – спокойно ответил тот. – Я о новой жизни говорю. Я, как-никак, человеком был когда-то. Вот и собираюсь для начала побриться.
Апрель, находясь в очевидном раздражении, прошелся взад-вперед по комнате.
– Завязать надумал, что ли? – спросил он напряженно. – С чего это вдруг?