Мироздание

Глава 1. Двухполый Бог

Древнее Царство. Верхний Египет. Около 2700 г. до н. э.

Яркое весеннее солнце, поднявшееся высоко в небо, дарило тепло и свет всему, что встречало на своём пути. Огненное божество всегда почиталось людьми и олицетворяло не только начало нового дня, но и начало жизни. Однако человек, смотревший сейчас на небесное светило, пребывал в прескверном душевном состоянии. Его одолевали мысли, приносившие то сострадание и жалость к себе, то безудержный гнев от безысходности.

Мужчину звали Тхем. Он был очень смугл, худощав и носил белые длиннополые хлопковые одежды, соответствующие титулу главного городского жреца. Бритая наголо голова на протяжении веков ассоциировалась в народе с максимальной чистотой и была неотъемлемой частью ритуального облачения. На голове мужчины красовался рисунок из двух золотых полос. Они начинались почти у самой переносицы и, немного огибая глаза снизу, поднимались вверх к затылку, образовывая в соединении золотой круг. Этот солнечный знак бесконечности внушал крайнее уважение со стороны обычных людей и требовал обращаться к носителю фразой «Ур».

В нескольких часах пути на восток от Тхема находился его родной город Иаару, а впереди на западе протекала Великая священная река Итру1. Народ Тхема боготворил эту реку. В сезон Ахет2 боги наполняли Великую реку, и она, выходя из берегов, покрывала поля плодотворным илом. Спустя четыре полные луны вода отступала и жители Иаару начинали посевные работы. Выращивание тростника в этой области уже многие века было основным занятием местного населения. Собранный правильным образом тростник шёл прежде всего на изготовление папируса. Этот материал для письма ценился на вес золота, и торговцы, приходящие с обозами по реке из Нижнего Египта, с удовольствием обменивали на него зерно, овощные культуры и льняные ткани.

Теперь же, стоя на выжженной и потрескавшейся земле, Тхем лишь вспоминал те радостные и благодатные времена. Этот год был седьмым по счёту, когда священная река Итру даже на треть не разливала свои воды. Первые два года жрец ещё мог хоть как-то объяснять народу, что речной бог Хапи просто требует бо́льших подношений. Уже тогда почти вдвое были увеличены пожертвования со стороны населения. Конечно, сам Тхем и его семья сразу почувствовали повышение достатка от подношений, которые ими смиренно принимались во имя Хапи, но засуха, поразившая эти края, не прекратилась. Мало того что на седьмом году не удалось собрать даже пятую часть урожая тростника по сравнению с годами благодати от Хапи, так ещё и сам город значительно поредел.

В третий год засухи Иаару покинули сразу четыре семьи. Это были молодые и полные сил работники. Хотя всё это выглядело не так существенно, потому что работы поубавилось вдвое. Стали ходить слухи, что где-то на севере, близ скалистых отвесных уступов появилось огромное поселение золотодобытчиков, и за следующие три года город лишился ещё около пятидесяти человек. Никакие увещевания и обещания когда-то уважаемого жреца не могли остановить полуголодных жителей.

«Тебе не переубедить нас, жрец. Мы уходим, пока ещё вообще способны ходить», — твердили они, даже несмотря на угрозы.

Торговцы, путешествующие по Великой реке, тоже привозили свои передвижные прилавки с товарами всё реже. Теперь чаще всего это были просто одиночные менялы-швити, которые сновали вверх и вниз по течению на своих однопарусных лодчонках. А вот больших судов, когда-то ходящих за папирусом в Иаару регулярно, Тхем не видел уже давно.

В этом году жители города, всё-таки собравшие обессилившими руками то, что удалось взрастить, хотели использовать почти весь тростник в пищу. Плачь голодных детей и волна смертности за последний год были слишком пугающими. Каждый боялся, что на следующий сезон посадок тростника выходить будет просто некому. Но Тхем под страхом проклятия Хапи всё-таки смог заставить мастеров изготовить четыре сотни папирусных свитков. И вот сейчас, стоя под палящим солнцем уже несколько часов и вглядываясь в узенькую полоску далеко текущей реки, жрец увидел движущуюся по ней белую точку. Дыхание Тхема тут же участилось, а сердце заколотилось так, будто он только что бежал сломя голову.

— Храмовый барис3 Мемфиса4! — Задыхаясь от возбуждения, воскликнул Тхем.

Только такую громадину можно было разглядеть с расстояния двух часов ходьбы, и это была единственная надежда жреца в этом году.

Один раз в три года, в первой декаде сезона Шему5 величественный корабль служителей храма Птаха6 должен прибывать в Иаару и обменивать на свитки дорогое Средиземноморское зерно. Этот договор со жрецами севера Тхем держал от людей в секрете, чтобы всё выглядело невероятным благословением речного Хапи. С каждым таким прибытием, первую декаду окончания жатвы устраивались празднества, а подношения богу текли бурным потоком и оседали в личном хранилище Тхема.

С воодушевлением наблюдая, как белая точка остановилась прямо напротив города, смуглолицый мужчина стал уже обдумывать возможности укрепления своего авторитета среди жителей. Такое редкое событие, как приход служителей Высшего Бога, нельзя было упускать ни в коем случае.

В небольшом светлом помещении на деревянном возвышении прямоугольной формы лежал и немного постанывал человек. Этот мужчина преклонных лет имел жидкую седую бородку на морщинистом уставшем лице. Его истощённое тело было практически обнажено за исключением узкой полоски грубой тростниковой ткани, обёрнутой несколько раз крест-накрест в области таза. У правой ноги лежащего стоял другой человек и уверенно орудовал тонким острым металлическим инструментом с прикреплённой шёлковой нитью. Городской лекарь Имутес в данный момент зашивал несчастному рану от открытого перелома ноги в области голени. Сама же нога лежащего была уже плотно притянута кожаными ремнями к немного приплюснутым деревянным дощечкам с двух сторон. Сегодня после полудня искалеченного старика к Имутесу на руках принёс сын несчастного.

Ранним утром, ещё до восхода солнца, последняя группа обессиленных от голода людей вышла из Иаару в направлении реки, чтобы собрать остатки и без того скудного урожая тростника. Нести тяжёлые снопы в город большинству приходилось по двое, используя связанные наподобие носилок жерди. Лишь некоторые жители изрядно опустевшего городка могли себе позволить иметь деревянные одноколки7. Хвала богам, в семье старика и его сына ещё сохранилось столь ценное перевозочное средство. На половине обратного пути, в одиночку толкая гружённый тростником воз, сын услышал истошный крик отца позади себя. Оглянувшись, парень увидел родителя, завалившегося набок с гримасой боли на покрасневшем лице. Нога пожилого мужчины провалилась в широкую трещину на ссохшейся почве, которую несколько мгновений назад сам отпрыск объехал стороной.

«Видимо, от чудовищной усталости отец совершенно перестал различать дорогу под ногами и просто шёл наугад», — промелькнула мысль в голове парня и заставила броситься на помощь.

Дела с ногой обстояли — хуже не придумаешь. Мало того что кость ниже колена почти полностью переломилась, так ещё и острый её край разорвал тонкую кожу. Поднять лёгкое тело отца и усадить на одноколку, сбросив добрую половину тростника наземь, было делом минуты. Своей пропитанной потом рубахой сын как сумел перевязал рану и, существенно ускорив шаг, устремился к городу. Брошенный сноп тут же был подобран идущим следом другим горожанином. Этот счастливчик уже предвкушал увеличенную плату за внезапно доставшийся ему урожай.

Имутес сделал последний стежок шёлковой нитью и осторожно срезал остаток дорогого материала. Опытный лекарь знал, что только такая нить способна не размякнуть от крови и выделений и надёжно держать до полного заживления. Однако торговцы с севера просили за подобную редкость не меньше, чем отлично выделанную верблюжью кожу. Когда-то жители Иаару разводили в достатке этих невероятно выносливых животных. Вот только с приходом засухи оставшиеся животноводы скорее готовы были лишиться ноги, чем пустить верблюда в пищу раньше крайней необходимости. Порошка из заплесневелого хлеба у лекаря тоже почти не осталось, но он всё-таки обработал этим довольно действенным средством рану как положено. Ещё в далёкой юности Имутес научился от мастера врачевания такому свойству порошка снимать воспаление и быстрее заживлять. Поутихшая боль в ноге позволила измождённому бедолаге задремать, однако внезапно деревянная дверь в комнату с шумом распахнулась, и лежащий, резко дёрнувшись, снова застонал.

— Имутес, Имутес, большой караван входит в город! Они везут полные повозки еды! Боги услышали нас! — Раздался на пороге звонкий мальчишеский голос.

Лекарь лишь краем глаза глянул на вбежавшего двенадцатилетнего мальчика и, успокаивающе погладив по голове содрогнувшегося старика, еле слышно спросил:

— Нэд, а ты случайно не заметил с караваном какой-нибудь паланкин?

— Да, да, огромный паланкин! Весь в золоте! Его несут восемь слуг…

Возможно, от переполняющих эмоций юнец описал бы увиденное подробнее, но мужчина резко повернулся и, пристально взглянув на Нэда, произнёс:

— Никому не говори, что видел здесь этого человека. Сегодня ты вообще ко мне не заходил. Ты меня понял, Нэд?

Глядя на своего любимого наставника с широко открытыми глазами, темнокожий мальчуган закивал и через мгновение скрылся из виду. Теперь Имутес сам отчётливо слышал вдалеке приветственные крики жителей города. Но перед тем как он снова затворил дверь, его слух уловил среди общего шума имя, которого опасался больше всего:

— Да здравствует несравненная богиня Сехмет!

На южной окраине города Иаару, возвышаясь над всеми остальными постройками, расположился храм бога Хапи. Даже лучшие городские жилища, выложенные из кирпича-сырца, походили на жалкие лачуги по сравнению с этим каменным строением. Снаружи храм выглядел как гигантский куб с одним-единственным входом с западной стороны — точно в направлении Великой реки. Сам вход снаружи был украшен высоким сооружением трапециевидной формы. На этом массивном пилоне в виде резных рельефных фигур каждого входящего в храм встречали сидящие на тронах статуи древних правителей. Их взгляды были направлены в сторону огромного каменного алтаря на расстоянии около двухсот локтей8 перед входом.

В нескольких шагах западнее алтаря, будто бы пришедший со стороны реки за подношениями, стоял сам каменный Хапи. Высеченная умельцами из цельного куска базальта, высотой почти в два человеческих роста, эта статуя представляла собой тучного мужчину с больши́м отвисшим животом и женской грудью. На лице каменного бога, обнажая два ряда внушительных зубов, играла то ли суровая улыбка, то ли предвкушающий оскал. Облик Хапи исключал какую-либо одежду, помимо широкой набедренной повязки и короны в виде цветка лотоса. Не зря люди приписывали этому символу плодородия сразу и мужское, и женское начало. Божество олицетворяло собой равновесную силу реки. Как для щедрого урожая были в равной степени важны разлив и отлив вод священной Итру. Правая нога статуи, согнутая в колене, стояла на крокодиле с гигантской разинутой пастью. Огромные рептилии считались слугами речного бога, а потому были неприкасаемы.

Внутри храма, в тёмной маленькой комнатке у противоположной от входа стены, восседала ещё одна фигура этого речного божества. Однако она была гораздо меньше, и на идеально высеченном лице сияла улыбка добродушного толстяка. Обычные жители не смели заходить в это святилище, предназначенное для личного общения бога со жрецами. Именно поэтому сейчас тут, при свете масляных ламп и зажжённых на стенах факелов, стояли только Тхем и прибывший сегодня днём хранитель и толкователь священных текстов храма Сехмет жрец Сех-Хериб.

В отличие от более скромно одетого служителя речного бога, Сех-Хериб был облачён в белые льняные одежды с золотыми орнаментами и бело-жёлтую повязку. На чисто выбритой голове повязку облегал золотой обруч с изображением головы льва. Символы на обруче описывали, как сама Сехмет возложила на Хериба неимоверно трудную, но почётную обязанность слышать волю богов. В теперешней же миссии по поручению фараона Хериб направлялся на юг до самой Нубии, чтобы узнать, по какой причине боги гневаются и все эти годы посылают засухи.

— Скажи, брат мой, ты подготовил для меня новые свитки? Я хочу записать всё, что передадут мне боги юга для предоставления доказательств нашему господину в Мемфисе, — холодным тоном произнёс Хериб спустя примерно десять минут молчаливого восхваления Хапи.

— Да, Слышащий, мы подготовили свитки, как обязались, даже несмотря на то, что почти встали лицом к лицу с могучим Осирисом9, — тихо вымолвил Тхем с неприсущей ему хрипотцой в голосе.

— Великий Птах и его мудрая супруга Сехмет вознаградят тебя и твой народ благодатными дарами за службу. Но позволь спросить: почему алтарь снаружи так скуден на подношения милостивому Хапи? — Голос Хериба не изменился, но глаза блеснули, будто бы пронзая Тхема насквозь.

— Последнее время люди сильно озабочены своим выживанием, — почти шёпотом выдавил из себя жрец Хапи, сделав неимоверное усилие, чтобы сейчас же не упасть на колени.

— Идём, брат мой. Боги видят твои старания. Но народ твой, видимо, забыл, что жизни человеческие — это подарок богов, и с великой радостью должны быть отданы во славу их. Сегодня на закате за долгое время Бог Реки наконец-то возрадуется… — С этими словами Сех-Хериб вышел из святилища в открытый внутренний двор храма в сопровождении главного жреца, где их поджидали ещё шесть младших служителей.

Тхем прекрасно понял, что имел в виду жрец богини Сехмет. Эта могучая и яростная супруга высшего бога беспощадно карала любого неверующего. А с верой у жителей Иаару было последнее время совсем плохо. Сам Тхем никогда бы не решился пожертвовать человеческие жизни в дар богам, но под покровительством Хериба он был защищён самим фараоном. Пока Слышащий Богов выходил из храма и садился в свой паланкин, Тхем дал распоряжение подготовить к божественному празднованию алтарь и привести к нему семью, от которых давно не поступало подношений. Пусть сама верховная Богиня в лице своего жреца решает их судьбы.

Глава 2. Первый призыв

Весеннее солнце уже завершало свой небесный путь, когда у храма Хапи собрались почти все жители города. Сегодня на закате должно было начаться празднование окончания сбора урожая. В прежние времена это событие сопровождалось всеобщей шумихой и песнями. Люди с улыбками на устах и благодарственными возгласами несли на алтарь речного бога богатые дары. Это были плетённые из стеблей тростника сандалии, циновки, корзины, небольшие предметы домашнего декора и мебельная утварь. Часто в корзинах можно было увидеть ткани, шкуры животных, вяленое мясо и даже традиционный, созревающий месяцами сыр. Всё это размещалось на широком камне перед статуей бога, обкладывалось сухими ветками, и, когда на закате тень от головы Хапи падала на подношения, поджигалось под восторженные крики.

Но сегодня корзины и большие деревянные чаши в руках пришедших на праздник были пусты. Кое-кто держал свёрнутые мешки и куски материи, чтобы можно было что-нибудь в них завязать и унести с собой. На измождённых голодом лицах людей не наблюдалось даже намёка на веселье. Лишь надежда на выживание снова заиграла на них, когда с привезённых телег обоза были сняты защитные покрывала. Выстроенные полукругом за спиной каменного бога под охраной копейщиков больше десяти ломящихся от снеди повозок притягивали к себе взгляды окружающих.

Однако кое-что ещё будоражило умы пришедших на праздник, кроме привезённой с севера еды. Возле пустого каменного жертвенника, обложенного сухими поленьями, у ног статуи на коленях стояло трое горожан. Этих людей тоже охраняли, а рядом с ними в выжидательной позе стоял сам Тхем.

— Что это значит, верховный Ур? Почему эти люди стоят, словно пленники? — Раздался женский голос откуда-то из толпы.

— Да, да… — послышались возгласы отовсюду.

— В чём их вина?.. — с нарастающим шумом вторили вокруг другие.

Внезапно весь этот гомон смолк, потому что занавеска стоя́щего неподалёку паланкина отдёрнулась, и из него вышел Сех-Хериб. Он двигался в направлении коленопреклонённых совершенно бесшумно, держа над головой на вытянутой руке статуэтку из чёрного камня. Это было высеченное изображение богини Сехмет. Верная супруга и спутница творца мира Птаха имела изящные женские формы тела и голову львицы. Широкое золотое оплечье покрывало роскошную высокую грудь, а вместо короны в густых каменных волосах красовался золотой солнечный диск. Гнев этой яростной царицы богов и людей падал в первую очередь на тех, кто потерял веру, и поэтому появление её жрецов обычно не сулило ничего хорошего.

— Жители города Иаару! — Громогласно прозвучало обращение Сех-Хериба, когда он остановился в нескольких шагах от молящихся на коленях людей. — Сегодня, в день окончания сбора урожая, мы празднуем и восхваляем богов за те милости, что они посылают нам. Но знаете ли вы, что боги в это время обращают свой взор на нас. И что же они видят? — Жрец демонстративно указал на пустой каменный алтарь рядом с собой. — Большинство из вас даже в трудные времена чтят священные традиции, но некоторые… — Теперь Хериб указывал на несчастных у своих ног. — …Видимо, потеряли веру. Я же, Слушающий Богов, пришёл, чтобы божественная милость снова снизошла к вам. И сегодня пусть сама Сехмет решает: карать или даровать жизни!

С этими словами Сех-Хериб сделал шаг к ближайшему стоя́щему на коленях пожилому мужчине и чуть коснулся чёрно-золотой статуэткой темечка его головы. Мужчина вздрогнул и несколько мгновений спустя повалился ничком наземь. Ропот прокатился среди людей, созерцающих это действо. Они своими глазами только что видели, как дух богини в облике безобидной каменной фигурки покарал человека. Сех-Хериб снова поднял Сехмет над головой в направлении заходящего солнца и сделал шаг к пожилой женщине, глаза которой застилали слёзы. Ужас и горе раздирали её изнутри. Возле коленей женщины, завалившись набок, лежал муж бедняжки. Она глядела в его уже остекленевшие открытые глаза, как вдруг почувствовала на шее острую боль, похожую на пчелиный укус. Мрак бессознательности поглотил её тоже.

Третьим, избранным Тхемом для жертвоприношения речному Хапи, был сын пожилой пары. Жрец понимал, чтобы избежать бунта горожан, желательно выбрать именно семью. У этих людей по возможности не должно остаться близких родственников для выражения недовольства или мести. И кроме того, сегодня этот юноша сдал жрецу почти двойную норму собранного тростника. А во времена многолетнего голода Тхему совершенно не хотелось отдавать в качестве оплаты удвоенную порцию привезённого зерна и овощей.

— Не-е-ет!.. — Раздался душераздирающий вопль юноши, когда рука с каменной богиней уже нависла над ним.

Острое зрение молодого парня позволило ему краем глаза разглядеть, как из стоп фигурки торчит что-то очень тонкое и блестящее. Сам Сех-Хериб пытался тщательно скрывать это секретное приспособление от зрителей, но юноша сообразил, что его родителей убила вовсе не богиня, а именно это потайное жало.

— Я знаю, почему Хапи гневается на нас и почему его гнев сдерживает воды Итру! — завопил парень и закрыл глаза ладонями, чтобы не видеть приближения смерти.

— Говори, — услышал юноша холодный голос жреца и ощутил озноб, как в преисподней Осириса.

— Сегодня днём Хапи сам выбрал себе человека для жертвы. Когда мы шли с урожаем в город, тот человек упал и сломал себе ногу. Однако сын упавшего украл у речного бога его собственность. Я видел, как он отвёз отца в дом лекаря. Теперь и на следующий год нам не получить от Хапи благодати изобилия…

Пока осиротевший молодой человек, рассказывая всё это, пытался изо всех сил сохранить свою жизнь, Сех-Хериб глядел на Тхема. Пожилой жрец уже вовсю суетился, отдавая распоряжения младшим по рангу. А когда четверо послушников бросились в направлении города, из толпы перешёптывающихся зрителей вышел мужчина средних лет с коротко остриженными волосами пепельного цвета. На его бёдрах, как и у остальных горожан Иаару, была широкая набедренная повязка-схенти. Однако, в отличие от большинства других мужчин, этого выделяла одежда, похожая на широкополую драпированную по форме тела рубаху.

— Не думаю, что боги, смотрящие на нас, сейчас рады видеть смерти жителей и без того умирающего города, — проговорил спокойно вышедший тридцатилетний мужчина.

Практически все жители сразу узнали этот умиротворяюще-уверенный тембр голоса. Даже в тяжкие дни длительной хвори голос Имутеса внушал больным надежду на скорое исцеление. Лекарь смотрел на Сех-Хериба прямым взглядом, но внутри жреца появилась твёрдая уверенность, что дерзкий нарушитель обряда подношения каким-то образом разгадал секрет мгновенной «божественной кары».

— Да кто ты такой, что посмел вмешаться в дела богов?! — громогласно, пряча неуверенность, воскликнул жрец и отвёл статуэтку Сехмет немного за спину.

— Моё имя Имутес, и я тот, кто помог сохранить жизнь человеку, которого сейчас приволокут для расправы. И уж вы мне все поверьте, — теперь лекарь повернулся лицом к стоя́щим за спиной. — Этот несчастный оступился и сломал ногу потому, что уже несколько дней ничего не ел. Вряд ли он вообще сможет полностью прийти в себя, когда его тут казнят…

— Молчать! — Не в силах сдержать себя, проревел Сех-Хериб. — Стража, взять его! Может быть, тогда расскажешь этим людям, почему боги, видя, как голодают их дети, уже много лет насылают засухи? Пока я не отрезал твой поганый язык.

Двое воинов с копьями тут же подскочили к Имутесу и приставили остро заточенное оружие к его шее. Некоторые из стоя́щих в первом ряду зрителей рванулись на помощь хорошо знакомому им лекарю, но тот движением руки остановил их.

— Друзья мои, разные времена повидали мы с вами. Годы изобилия всегда сменялись более тяжёлыми. Боги никогда не говорили, что жизнь будет весела и безмятежна. Так не то ли сейчас пришло время, в котором нам суждено сплотиться ещё сильнее, чтобы помочь самым слабым из нас? И не наше ли единение возрадует богов более всего, нежели кровь этих напуганных или неспособных самостоятельно двигаться людей, — говоря всё это, Имутес снова повернулся к алтарю, чтобы жестом указать на принесённых в жертву, но высокий силуэт Сех-Хериба вырос перед ним.

Каменная статуэтка Сехмет своим ядовитым шипом больно вонзилась в грудь лекаря, и эта боль растворилась в опустившейся на его разум пелене мрака.

Шестое измерение октавы Млечного Пути. Планета Венера. Планетарное поселение Сеус

У подножия материкового пика на тропе коричневато-серого цвета остановилось существо. Это была высокая фигура, будто бы сотканная из света. Серебристое одеяние свисало прямыми струящимися потоками с очень узких плеч до самой тропы. Цвета мира вокруг разделились на две скудные палитры: коричневый и коричневато-серый ландшафт перекликался с тёмно-синими небесами и голубыми вкраплениями на них. Сама светящаяся фигура замерла для того, чтобы ещё раз обернуться на видневшиеся вдалеке бескрайние радужные купола своего дома перед тем, как подняться в гору. Внезапно, будто услышав призыв сверху горы, существо вспыхнуло и продолжило путь уже с более ярким свечением.