Я думал, это еще одно письмо там, в папке, но это было не совсем так. Это был список имен и названий. Песни, книги, стихи на разных языках, но все о любви – потерянной и одинокой, о прошлом, о сложном. Кое-что я знал, чего-то не помнил, что-то не понял, было и то, о чем никогда не слышал. Выглядел этот список примерно так:
Гранатовый браслет
Joe Dassin
Ветер
Я написала слова
После тебя
Фонарь
Слушая пение
Lara Fabian
День после конца света
Still loving you
В ресторане
. . . . .
Я ходил по комнате и думал примерно так:
– Это Куприн, а «Ветер» – их штук с 20 точно наберется, если это стихи, конечно, а вот это – точно Ахматова…
Словом, толком я ничего не понял, поэтому вернулся к папке, она все еще оставалась очень толстой, и я терялся в догадках, какие тайны она хранит, о чем может поведать тому, кто отважится и сможет погрузиться в омут чужой памяти. Я был готов.
Я достал конверт из нее. Я не искал и не выворачивал ее наизнанку, словно боясь повредить ход ее мысли. Конверт лежал сверху. Он был довольно тяжел и зачем-то запечатан.
– Письмо? Уже почти отправленное, должно быть, есть марка и адрес отправителя, только вместо адресата – пустота, и уже позже – другой ручкой и даже другим почерком, нарочито аккуратным и даже витиеватым, словно неживым, неискренним – Библиотека. Я смотрел на эти буквы и видел медленное движение руки, скользящие на бумагу чернила и пустой, иступленный взгляд… Она никогда его не отправит больше… Почему? Некуда.
Я гладил белую бумагу конверта и так же иступленно смотрел на него. Адрес, сходить бы туда…
Я вздохнул, получилось как-то обреченно, даже странно, и вскрыл.
Диск, несколько сложенных листов и бумажки, клочки ржавого цвета с названиями книг – Библиотека, библиотечные вкладыши.
Телефонный звонок ворвался в мою реальность, как чужеродное явление совсем другого мира. Я встряхнулся и ответил, но, честно, даже не слышал, что мне говорили. Помню, что звали куда-то: может, выпить, а может, сыграть, но я отказался и услышал в ответ:
– Да что с тобой, Саня?
– Все о'кей. Просто погода…
– Ладно, звони, приятель.
Я повесил трубку и снова уставился на конверт. Что со мной? Эх, Димка, знал бы я, что со мной… Кого бы спросить?
Было что-то неправильное во всем, что происходило, было что-то неправильное во всем. Я поставил диск на воспроизведение. Музыка скользнула в комнату, покружила у потолка и смолкла, право, я даже не заметил ее ухода, я рассматривал названия книг на библиотечных вкладышах: Куприн, Гаррисон, Ахматова, Гумилев, Пастернак, Блок… ее любимые авторы – мог бы и сам догадаться. Я взялся за остатки письма, там лежало еще одно фото – маленькая девочка, наверняка это и была Лилит, она не улыбалась, глядя куда-то вдаль, а за ее спиной синело бесконечное небо, бесконечное и безразличное… Я долго смотрел на девочку: то ли в ней было что-то неуловимое, то ли Софи была замечательным фотографом – я не знаю, но меня не покидала мысль: о чем она думает? И словно далекое эхо, витал ответ: о маме…
А еще там было письмо. Еще одно. И, конечно, Джули:
«Дорогая моя, милая Джули!
Послушай, это жизнь! Она струится вокруг нас, только мы зачем-то игнорируем ее.
Мы с Лилит сегодня были в парке. Мы были вдвоем – не стали никого брать с собой. И, знаешь, я поняла, что дети чувствуют жизнь острее: глаза – ты видела детские глаза? Боже, конечно же, видела! Почему ты никогда не говорила мне, что дети стараются охватить весь мир одним взглядом? Это чудесно!
Жизнь, она повсюду, Джули, вот только мы не замечаем ее. Почему ты никогда мне этого не говорила?
Я слышала тихую мелодию сегодня в парке, она еле доносилась из окна чьей-то квартиры и тонула в крике и шуме – я бы никогда не заметила, но Лилит спросила:
– Тетя Софи, а что он поет?
Это был французский. Представляешь? Но я бы не услышала. Никогда, нет, не услышала бы.
Ты, конечно, спросишь, что это я прислала тебе, но я не знаю. Я просто вложила в конверт все, что отозвалось в моей душе сегодня утром, когда звучал французский. Я просто подумала: кто понял бы меня сейчас? Они бы поняли. Они поняли.
Послушай! Это Жизнь, Джул! Она звучит! И каждая нота – Жизнь, и каждый вздох, и каждый вдох, и звук упавшего листа в осеннем парке – не важно, что его заглушил детский смех – тем лучше, ведь смех прекрасен, и он тоже Жизнь, но ведь лист умер, умер и никто не услышал! И он тоже был Жизнью.
Страшно уходить из жизни тихо? Нет. Страшно умереть незамеченным. Я видела, как умер желтый лист. Я готова поклясться, я слышала его последний выдох. Я слышу.
Помолчи и послушай – это Жизнь.
Люблю тебя. Софи»
Я снова курил. Стоял у окна и курил. Курил и думал, что больше не осталось ни одного листа, а я даже не заметил, что была осень. То есть я, конечно, знал, что осень, но для меня она стала просто месяцами – безликими названиями, серыми днями и шумом дождей.
Шум дождя… Софи бы сказала, что это тоже Жизнь – она права. Но не для меня. Для меня это просто шум, ничего не значит.
Я ходил по пустой квартире, сначала в тишине, а потом поставил диск, что прислала Софи. И мне казалось, что прислала она его именно мне, а еще, что она сама проскользнула в мою комнату на звуках этой музыки. Я постоянно оглядывался в поиске ее глаз, заглядывал в окна, теребил шторы, но ее нигде не было. Или я просто не там искал?
Моя квартира, мой мир показался мне пустым и тесным. Разве так бывает? Одновременно пустым и тесным? Словно все, что в нем есть, просто мусор, отнимающий место и воздух. И нечем дышать.
Я взял фотографии: где Софи в объятиях Сергея и где малышка Лилит – и приколол их к стене в кабинете. Я сидел и смотрел на них, погружаясь в музыку, как в воду, вырывая из памяти обрывки стихов и сюжетов. Кто бы понял меня сейчас? Кто бы понял? Ветер, ветер – как мне его не хватает сейчас – свободный ветер в лицо. Я дышал глубоко и громкого, словно нечем было дышать. Я погружался в себя и в звуки собственных мыслей, заглушающих музыку. Я дышал, пока не рухнул в глубокий, как пропасть, сон. Глубокий и тревожный.
Вы мне приснились сегодня
Не помню, что видел во сне. Помню, это было что-то тяжелое, как небо, затянутое грозовыми тучами, небо, проглатывающее землю на горизонте.
Было темно, когда я проснулся. Темно и холодно. Я пошел на кухню сделать чай, чтобы согреться, и вдруг увидел снег, он тихо падал сверху на лужи, только подернутые льдом. «Слетались хлопья со двора к оконной раме», – да…
Но снег не принес покоя, он был каким-то суматошным, словно люди в больших городах. Я не люблю большие города, они теряют душу.
Что снилось мне?