Долгие годы детства, отрочества и юности Всеслава Тумакова

У Манечки обо всем имелось собственное мнение, особенно в том, что касалось приготовления еды и что полезно и питательно для ребенка. Если бы диетологи узнали, какое количество сливочного и топленого масла она использовала, то, уверен, они бы сошли с ума. Маня подвергала сомнению тезис о том, что сахар – это «белая смерть», а холестерин увеличивается от количества съеденных яиц. Пережив военный голод, она твердо знала, что хлеб и картошка – основа жизни, а мясо и сладости – предел продовольственных мечтаний любого человека. Маня вбила себе в голову, что каждый ребенок должен хорошо, то есть много, кушать – с аппетитом и часто. Более того, она напрямую связывала количество съеденного с человеческими качествами: хорошо кушает – хороший человек, плохо кушает – плохой. С этой точки зрения я был ужасным существом, но она меня все равно обожала. Точно так же до моего появления она обожала папулю и считала его своим сыночком не без основания. Она о нем заботилась с первых дней жизни, разве что грудью его не кормила. Это с успехом делала бабуля, у которой молока хватило бы и на трех младенцев. Она им заливалась и не успевала сцеживать, потому что целые дни проводила в библиотеке, заканчивая работу над кандидатской диссертацией.

Защита этой самой диссертации прошла чрезвычайно успешно и в рекордно короткое время. Ученый совет был потрясен видом промокшего на груди костюма соискательницы и единогласно и высоко оценил работу кормящей матери, не рвущей связи с наукой. Дома новоиспеченную кандидатшу всех самых педагогических премудростей ждали радостные и гордые ее достижениями родственники, праздничный обед и пухлый шестимесячный сынок внушительных размеров. Не в пример мне, весовому середнячку, папа родился огромным. Он весил 5 кг 200 г и достигал 55 см. К моменту нашей с ним встречи он довел исходные данные до центнера при росте 194 см. В отличие от меня он никогда не страдал отсутствием аппетита, и мне постоянно ставили его в пример. Немудрено, что в моем детском сознании слова «хорошо кушать» ассоциировались с главным отцовским достоинством. На вопрос «За что ты любишь папочку?» я с восхищением и завистью отвечал: «Он очень хорошо кушает».

Если еду и сон не считать проблемами, то я был легким ребенком, доброжелательным и «улыбчатым», но худеньким, что заставляло бедную Манечку невыносимо страдать. Когда она оставалась со мной наедине, то подвергала ужасной пытке. Левой рукой она обездвиживала меня на диване, а правой пыталась впихнуть в рот лишнюю ложку полезной с ее точки зрения еды. Получалось у нее это не всегда: я отчаянно сопротивлялся, плевался, кусался, а когда начал ходить, то вырывался из ее цепких рук, убегал и прятался.

Мама пользовалась другими методами кормления – никакого насилия. Она рассказывала всякие забавные истории, ставила пластинки с песенками и сказками. Ясное дело, все происходило в довидеокассетную эру, а мультики по телеку редко совпадали с расписанием моих трапез. Больше всего мне нравилось музыкальное сопровождение к мультфильму «Бременские музыканты». Автор песенок Олег Анофриев жил под нами этажом ниже. Чтобы привлечь его внимание, я с упоением бегал взад-вперед по коридору, стуча каблуками новехоньких ярко-красных ботиночек. Кажется, бабуля привезла их из очередной командировки в Прибалтику вместе с чашками, тоже красными. Манечке не нравились мои коридорные забеги, она пыталась их приостановить или хотя бы уменьшить громкость стука каблуков о паркет строгими словами: «Тише, тише, не топай так, а то Олега прибегит!» Естественно, ее замечания меня не останавливали. Я справедливо считал, что десять минут моей каблучной чечетки в дневное время не компенсируют поздневечерние Олеговы рулады: «Какая песня без баяна, какая Марья без Ивана…» Встречая меня в скверике возле дома, где я обычно гулял с Маней, Олег Андреевич грозил мне пальцем: «Ну, топотун, как поживаешь?» Я робел и прятался за Манечку. Вообще-то он был хороший дядька, с дедом моим дружил, а с папой они делили за домом гараж. На Олеговой половине всегда царил идеальный порядок, а на нашей – так себе, папе вечно было некогда. Зато у нас были веселенькие новые «Жигули», а у соседа какое-то черное чудище, которым он гордился, которое холил и лелеял. На нем он ездил на дачу, на рыбалку, а то и в лес за грибами – хозяйственный был мужик и рукастый, сам себе баню на даче соорудил. В свободное от хозяйства время он писал песни к фильмам, в которых иногда даже снимался.

Первые месяцы моей жизни не задались. То есть две недели прошли замечательно. Моя другая бабушка призвала ко мне педиатра старой формации, такого, кто прекрасно разбирался в младенцах. За консультацию стоимостью десять рублей – кстати, большие деньги тогда – врачица давала простые и дельные советы по уходу за грудничками. Каждое утро начиналось с приготовления для меня вечернего успокоительного отвара. В течение дня в случае необходимости мама подмывала меня под краном в ванной комнате, насухо промакивая интимные места, чтобы не было потнички. А уж вечером после купания смазывала вазелиновым маслом или детским кремчиком, упаковывала меня в марлевые подгузники и бумазейные пеленки, а ручки, чтобы я не царапал личико быстро отрастающими ноготками, засовывала в «зайчики» – распашонку с зашитыми рукавами.

«Манечке не нравились мои коридорные забеги, она пыталась их приостановить или хотя бы уменьшить громкость стука каблуков о паркет…»

Теперь об отваре – рекомендую всем, у кого нервы сдают. Покупаете в аптеке без рецепта сухие травы: ромашку, валерьяну, зверобой, чистотел, дубовую кору. С утра пораньше завариваете их в кипящей воде в большой кастрюле в равных пропорциях, настаиваете весь день, а вечером процеживаете и полученную темную жидкость вливаете в наполненную водой ванну, укладываетесь в нее и лежите минут двадцать. Сия процедура, по мнению врачицы, должна была благотворно повлиять на меня, улучшить сон и сделать мой кожный покров чистеньким и гладеньким. Манечка посчитала, что если деньги «уплочены», то полученный совет не может быть плохим и ему надобно следовать. Встав пораньше, она начинала колдовать над огромной кастрюлей, в которой млели целебные травки. Честное слово, глядя на растрепанную старую тетеньку в ночной рубашке, стоящую у плиты с деревянной мешалкой для белья над дымящейся многолитровой емкостью, можно было подумать, что вы находитесь не на кухне московской квартиры, а в логове Бабы-Яги, где она варганит страшное зелье.

Не только купание, но и всю мою младенческую жизнь педиатрша расписала как по нотам. Теперь мамуля и Маняша знали, сколько раз и когда меня надо кормить, чем поить, когда укладывать спать и когда выгуливать на свежем воздухе. Не забыла она упомянуть и о том, чем и по сколько граммов можно начинать прикармливать.

Первые две недели протекали по расписанию: с утра на плите булькали бельевой бачок и здоровенная кастрюлища. Запашок от них шел не самый приятный. С травками можно было как-то примириться, а вот амбре от стружки из хозяйственного мыла, распространяемое баком с моими марлевыми подгузниками, ползунками и пеленками, отравляло всем существование, но было необходимо. Я терпеть не мог лежать в мокром, а так как на радость всем я писал и какал регулярно, то запас чистенького бельишка быстро иссякал. Более того, в близлежащих аптеках почему-то закончилась и марля. Несмотря на успокоительную вечернюю ванну, спал я так себе. Мне нравилось, когда мама меня покачивала, напевая: «Спи, моя радость, усни…» Я задремывал, но ненадолго. Мне все время что-нибудь мешало: то ручки в «зайчиках» лезут в лицо, то пеленка не дает как следует взбрыкнуть ножкой, то перекусить захочется, то мочевой пузырь и кишечник начнут непроизвольно работать. С едой тоже не все ладилось. У мамы не хватало для меня грудного молока, как ни старалась она увеличить его производство. Маня укоризненно качала головой: «Сиськи-то у тебя невыразительные, откуда молочку-то взяться?» Да уж, по сравнению с Маниным размером бюстгальтера у мамули груди и вовсе не наблюдалось. Меня срочно требовалось переводить на дополнительное питание.

И вдруг я занемог: температура под сорок, пылаю, плачу… Все в панике. И в этот критический момент мамина мама, моя другая бабушка, вспомнила, что ее дальний кузен – врач-педиатр и работает на детской скорой помощи. Удивительно, но она молниеносно его нашла. Он в этот вечер оказался на дежурстве и в скором времени появился у моей кроватки. Пока в гостиной родственники маялись, нервничали и прикладывались к рюмке с валокордином, мой сильно удаленный родственник меня осмотрел, пощупал и объявил, что младенец, то есть я, подцепил стафилококк, наверняка в роддоме, и меня необходимо немедля госпитализировать. Обе бабушки начали заламывать руки, Маня стала всхлипывать, вспоминая, как много лет тому назад папулю увозили на скорой с полиомиелитом, а он, цепляясь за нее, кричал: «Мауся, Мауся!» Меня поместили в ту же Морозовскую детскую больницу, где лечили папочку. Я ничего не выкрикивал, потому что не успел овладеть ни единым словом и мог только жалобно всхлипывать.

О пребывании в стационаре Морозовки я сохранил смутные подкорковые воспоминания. Мама навещала меня дважды в день. Она обзавелась собственным белым халатом, который надевала, прежде чем меня к ней выносили в специализированную комнату свиданий. Она нежно прижимала меня к своей не кормящей более груди, пока я потягивал из бутылочки полезную молочную смесь. Потом я засыпал, и она сидела, охраняя мой сон и боясь пошевелиться. Иногда в комнату заглядывала зав. отделением, с которой моя другая бабушка незамедлительно свела знакомство и подарила два билета в Большой театр на балет «Дон Кихот». Клара Сергеевна нравилась абсолютно всем. Ее улыбка успокаивала как беспокойных младенцев, так и их родительниц. Ей безоговорочно верили, что все будет хорошо. Она почему-то говорила маме, что у меня глазки-вишенки. Я никак не мог понять, почему ей мои мутные глазенки кажутся спелыми ягодками. Наверное, многолетний опыт работы с тысячами грудничков безошибочно подсказал ей будущее, потому что со временем мои глаза стали, как и папины, яркими и блестящими, словно спелые вишни. Жаль, что я не унаследовал его длинные, густые ресницы вместе с копной волос.

Сделав все возможные анализы в клинических условиях, меня отпустили домой, и я во второй раз торжественно занял место инфанта в нашем маленьком семейном королевстве. Жизнь вошла в привычную колею. Теперь в дневном расписании появился массаж, удлинились часы пребывания на «свежем» московском воздухе. На прогулку я выезжал в новой темно-синей коляске. Внешне я напоминал кулек из чего-то ворсистого, перевязанный синей лентой с огромным, опять же синим бантом (это чтобы меня не перепутали с девочкой). На голову мне надевали теплую шерстяную шапочку, а для того, чтоб она меня не кусала, под ней скрывался ситцевый чепчик. Впрочем, если бы вы заглянули в сей экипаж, то увидели бы лишь конверт из искусственного меха, где я прятался от холода, прикрыв лицо старинным брюссельским кружевом. Его я получил в подарок от прабабушки. Они вдвоем пережили все русские революции и войны.

Изменился и мой рацион после выхода из больницы. За время моего отсутствия другая бабушка развернула бешеную деятельность по добыванию качественного импортного сухого молока для деток в возрасте от 0 до шести месяцев. Она одержала победу над всеми трудностями, написав слезное письмо в Швейцарию, куда еще до Первой мировой войны уехала учиться тетка ее матери. В Цюрихе она вышла замуж за владельца психиатрической клиники и в Россию не вернулась. Ее дочь однажды приезжала в Москву и виделась с кузиной своей матери, то есть моей прабабкой, и ее дочерьми. Именно этой дочери, посетившей первый раз в жизни советскую столицу, и было отправлено душещипательное послание о тяжело заболевшем ребенке, коим был я. К моменту получения ответа я уже выздоровел и нашел в себе силы радоваться наличию в Цюрихе супер-супердальних родственников, а причина для радости была серьезная и весомая. К короткой ответной записке прилагалась внушительная картонная коробка с жестяными банками детского питания из сухого молока элитных коров, пасущихся на альпийских лугах. К коробке крепился конверт, а в нем лежала визитная карточка из плотной бумаги со словами: «Cher Bеbе, Bon appetit. Ta grand-grand-grand Baboushka». Посылку любезно привезла милейшая дама, приятная во всех отношениях, – вдова великого композитора Дмитрия Шостаковича. Она жила в известном всей Москве доме композиторов, что в Брюсовом переулке, и была знакома с моей другой бабушкой, которая работала в редакции музыкального журнала, прописанного по тому же адресу, что и такие известные творцы, как Арно Бабаджанян, Оскар Фельцман и Арам Хачатурян.

Итак, я получил качественное швейцарское молоко почти мгновенного разведения и с удовольствием его потреблял. Я быстро прибавлял в весе, издавал положенные младенцу звуки, улыбался, дрыгал руками-ногами и провожал глазами шумную погремушку. Не ладилось по-прежнему лишь со сном. Я просыпался в три-четыре утра и требовал не только хлеба, но и зрелищ. Помимо положенной ночной бутылки с молоком я хотел внимания и общения. Именно в это время суток я слышал от мамы самые ласковые слова: «Моя крошка, Мой сладкий птенчик, Солнышко, Красавчик мой, Любименький, Сокровище мое, Котеночек, Зайчик ненаглядный…» Мама смотрела на меня с обожанием и с надеждой, что все же я засну наконец. Не тут-то было! Я продлевал удовольствие, нарочно кряхтел и тужился, я всеми способами добивался, чтобы мама взяла меня на руки, а она не брала, ибо считала, что нечего дитятю баловать. Вместо тактильности она использовала движение кроватки туда-сюда, на расстояние вытянутой руки, и голосовое влияние на мой слуховой аппарат. Она все время что-то рассказывала. Однажды сказала, что возле моей кроватки видела фей. Они меня разглядывали, хихикали и переговаривались между собой.

– А он миленький, – произнесла одна.

– Симпатяшка, – сказала другая.

– Слишком любит внимание, – добавила третья. – Впрочем, кто его не любит?

– Кто он у нас по знаку зодиака?

– Ах, Весы… Неплохой знак, но слишком подвержен колебаниям…

– А в какой год он родился?

– В Год лошади. Тоже неплохо.

– Смотрите, ножки у него длинные и стройные. Будет с девчонками и со спортом дружить.

– Лучше бы с науками и со здравым смыслом дружил…

И вдруг одна из фей, понизив голос, озабоченно произнесла:

– Ах, что бы мы с вами тут ни решили, от нас мало что зависит. Последнее и решающее слово всегда остается за всесильной волшебницей Генетикой. С ней не поспоришь.

Феи печально покачали головами и исчезли.

Мамин рассказ произвел на меня впечатление, и теперь в моих беспечных сновидениях стал мелькать зловещий призрак недоброй и всемогущей Генетики. К счастью, я плохо пока представлял, что такое есть наследственность, и дурные предчувствия удавалось гнать прочь. Я снова начал улыбаться во сне. Я твердо верил, что рядом со мной находятся силы, которые придут на помощь и защитят меня от всех напастей.

Внешне мои покровительницы походили на тех милых дам и родственниц, которых я уже успел встретить на своем пути. После первых членораздельных слов «мама-папа-баба» последовали имена моих фей. Главную бабушку я называл Татой, другую бабушку – Валей, а ту, которая больше всех обо мне заботилась и больше всех проводила со мной времени, бдила и контролировала меня, – Маней. Когда я стал лихо произносить звук «р», то появилась и прабабушка Вера. Признаюсь со стыдом, что милую девяностолетнюю Верочку я ужасно обманывал. Мы с ней играли в карты, я жульничал без зазрения совести, прятал козыри в рукава и, конечно, всегда выигрывал, радуясь нечестным победам. Напрасно я это делал: Верочка мне отомстила, когда я стал школьником. Она обожала задавать мне вопросы по литературе. Частенько они оборачивались для меня постыдным незнанием, кто автор того или иного произведения или откуда эти строки. У Веры, несмотря на преклонный возраст, сохранилась великолепная память. Она могла наизусть читать главы из «Евгения Онегина», помнила многие стихи любимых поэтов – Блока, Пастернака, Ахматовой…

Самый крупный литературный позор я пережил во время празднования Верочкиного столетия. Я тогда уже учился в Англии, и мы долго и нудно проходили «Короля Лира». Вера стала пытать меня, как звали его дочерей, шута, главного плохиша и т. д. Я считал, что король Лир – полный идиот, и постарался как можно быстрее забыть историю про глупого короля, и вдруг пришлось сдавать экзамен любительнице творчества Шекспира – моей столетней прабабушке. Я отшучивался как мог, мама бросала на меня укоризненные взгляды, а папа начинал сожалеть о потраченных на мое образование средствах. На сей раз мое блестящее чувство юмора меня подвело.

Верин юбилей мы праздновали в Кратово на папиной даче, доставшейся ему в наследство. Здесь я провел много счастливых летних сезонов. В тот чудесный августовский день я и предположить не мог, что вижу прабабушку в последний раз, что вместе с ее уходом уйдет в прошлое и беззаботный кратовский период жизни.