Кстати сказать, тетушка И отнюдь не была обездоленной «сироткой Хасей» или маргиналкой. У нее самой имелись неплохие «мозги», позволившие ей защитить кандидатскую диссертацию и успешно преподавать в должности доцента коррозию металлов в высшем учебном заведении, готовящем специалистов по стали и сплавам. У нее была прекрасная квартира в центре Москвы, и она обожала культуру во всех ее проявлениях. Она посещала поэтические вечера и хранила сборники стихов с автографами Вознесенского, Евтушенко, Рождественского, Дезика Самойлова, Наума Коржавина, Владимира Высоцкого, Булата Окуджавы. Тетушка доставала билеты на все театрально-балетно-оперные премьерные спектакли и каждую неделю непременно наслаждалась концертами классической музыки в консерватории. Само собой разумеется, что ни одно открытие художественной выставки также не проходило без ее присутствия. Ею всегда покупались абонементы на кинонедели и кинофестивали. Она вела страшно интересную и насыщенную жизнь, прекрасно готовила и ни с кем не ссорилась. Чуть не забыл – она увлекалась шахматами. Неплохо играла и всегда находила время, чтобы и со мной сразиться. К сожалению, она всегда выигрывала у меня, и я старался не садиться с ней за доску в клеточку, предпочитая партнеров послабее. Обыграть ее мне удавалось лишь в шашечные поддавки или в карточный «джокер», что я и делал с глубоким внутренним удовлетворением.

За океан тетушка И отбыла в начале девяностых прошлого века, обосновалась в городе Кливленде и поразительно быстро американизировалась. Время от времени она звонила своей кузине и моей маме, чтобы похвастаться, как хорошо она устроилась, и прокричать в трубку, что мы загниваем в нашей затхлой Европе, пока они купаются в океане свободы, демократии и неограниченных возможностей. Коррозию металлов и светскую столичную жизнь она заменила выносом ночных ваз в местном госпитале, где через несколько лет и умерла от рака.

Судя по всему, следов наследства ей так и не удалось отыскать. А моя бабушка Валя, сиречь ее кузина, подсыпала на незаживающую рану искательницы толику соли, жестко над ней подшутив. В одном из коротких телефонных общений бабуля невзначай упомянула, что собирается вступить в права наследования сахарным заводом в Аргентине. Тетушка И возбудилась невероятно и позвонила моей маме узнать подробности. Мама ни о каком заводе и слыхом не слыхивала, о чем тетке и сообщила. Та не поверила, решила, что ее хотят обойти, вусмерть обиделась и прекратила общение с московскими родственниками. Вот так невинный, казалось бы, розыгрыш обернулся разрывом русско-американских семейных отношений.

Если аргентинское наследство – это всего лишь фамильная легенда, то английское было очень даже реальным. Кузина прабабушки Веры в 1926 году вышла замуж за англичанина и перебралась на Туманный Альбион. На долгие годы связь с ней была прервана и восстановлена лишь в конце шестидесятых. Она звала Верочку приехать в Лондон, но та так и не собралась, а в год Московской Олимпиады английская кузина умерла от эмфиземы легких: она до последнего дня курила сигареты «Winston» и для улучшения сна выпивала на ночь 100 граммов виски «Bells». Денег у нее особых не было, она жила на проценты с капитала, оставленного ей вторым мужем – профессором-ихтиологом. Однако средств ей хватало и на сигареты, и на спиртное, и на ежегодный двухнедельный отдых на Майорке. Детей у нее не было, и скромные остатки профессорских денег получил ее саратовский племянник, а московской кузине Вере по почте пришли завещанные ей восемь коробок с отрезами тканей, купленными на распродажах, и всевозможными швейными принадлежностями: нитками, иголками, пуговицами, ножницами, выкройками… И прабабушка, и ее кузина прекрасно шили.

Английское наследство казалось восхитительным в условиях стабильного советского экономического застоя и затяжного дефицита начала 80-х XX века. Кудесница Вера несколько лет превращала лондонские куски тканей в элегантные наряды для себя и мамы. Мамуля до сих пор хранит самые удачные из них. Замечу, что даже по сегодняшним меркам винтажные туалеты из тафты, муара, натурального шелка, шерстяного трикотажа, поплина, крепдешина выглядят шикарно. На сто десятую годовщину со дня Верочкиного рождения мамуля устроила ретро-выставку одежды, сшитой прабабушкой. Круто получилось, я вам доложу. Не могу не согласиться с маминой шуткой о том, что если бы Вера уехала во Францию с первым своим женихом из белых офицеров, то неизвестно, кто бы тогда взошел на пьедестал, занятый Коко Шанель. Безусловно, Верунчик обладала отменным вкусом и превосходным чувством стиля. И первое, и второе я от нее унаследовал. Теперь-то я понимаю, что имели в виду добрые феи, собравшиеся у моей колыбели: всемогущая Генетика решает всё или почти всё.

Однако пора возвращаться в Кратово моего детства. Итак, за три месяца до моего появления на свет прабабушка Елена его покинула и ее четырнадцать соток с деревянным срубом из четырех комнатенок с печным отоплением и двумя террасами, а также летний павильончик, гараж и одичавший сад перешли во владение папули. Он решил, что теплая зимняя дача помешать не может и даже, наоборот, в хозяйстве пригодится. Одно плохо – ухода она требовала и денежных затрат. А где взять время, когда надо диссертацию защищать, карьеру делать, работу работать. А тут и сынок народился. Пришлось главной бабушке Тате взять на себя контроль за техническим состоянием образовавшейся собственности. Надо сказать, что этот дом по адресу: поселок Кратово, II Береговой проезд, дом 4 – сыграл в жизни Таты огромную роль, определившую всю ее жизнь. Произошло это летом 47-го года. То, что случилось в этот день, прекрасно иллюстрирует русскую народную мудрость: не было бы счастья, да несчастный случай помог.

Дело было так. Лето, жара, воскресенье. Вся семья пра Фофочки и пра Елены собралась на даче в Отдыхе. Бабуля изнывала от скуки: ей скоро будет двадцать, она взрослая барышня, и кавалеры отрочества из летних отдыхающих ей уже не интересны. А бывало очень даже весело. Однажды вся малолетняя компашка, в которой тринадцатилетняя Татуля исполняла роль звезды, напилась портвейна. Дешевый сладкий напиток стащил из родительского буфета юный поклонник профессорской дочки. Он угостил не только даму сердца, но и всех приятелей. Портвейн произвел на подростков ошеломляющий эффект и привел их в состояние полной недеятелеспособности. Тата на автопилоте добралась до родной дачи и, войдя на участок, рухнула под первый куст бузины справа от калитки, где и заснула. Нетрезвую отроковицу обнаружила старшая сестра. В семье случился грандиозный скандал. Профессор топал ногами и кричал любимой дочери, что она его позорит. Любимая дочь осознавала свою вину и больше никогда не валялась под бузиной ни в алкогольном состоянии, ни в каком другом.

Прошли годы. Из гадкого утенка-подростка бабуля перетекла в состояние молодой лебедки, очень даже симпатичной. В воскресный летний пригожий денек ей совсем не улыбалось лежать в шезлонге на террасе и делать вид, что она в восторге от сюсюканья бабушки с внучкой и детских писков годовалой племянницы Ля-Ля. Хотелось на пляж, позагорать, искупаться, вот и решили сестрички проехать остановку на электричке до станции Кратово, откуда до озера пять минут и где наверняка полно знакомых, приятно проводящих выходной денек. Ля-Ля поместили в коляску, а рядом пристроили детские игрушки, свои купальники, подстилку, питье для ребенка и одно полотенце на всех. Свободное местечко у воды нашли с трудом, расстелили старое одеяло, усадили на него девочку, всучили ей ведерко с лопаткой и стали оглядываться в поисках знакомых лиц. Лица отыскались, сестры вступили с ними в разговоры, которые прервал истошный ребенковский вопль. Оказалось, что Ля-Ля сползла с подстилки на траву, где ее ножка неожиданно встретилась с неопознанным острым предметом. Он не только пребольно уколол девочку, но и окрасил кровью ее правую ступню. Мама пострадавшей не растерялась, взяла ее на руки, стала успокаивать и скомандовала младшей сестре: «Быстро собери вещи в коляску и за мной!»

Недаром моя двоюродная бабушка окончила медицинский институт. Она вспомнила, что на улице, ведущей от станции к озеру, живет бывший муж ее сокурсницы. Наверняка, в его доме, где она раньше бывала, они найдут необходимое для оказания первой медицинской помощи. Через несколько минут бабуля с коляской и ее сестра с ревущим окровавленным ребенком решительно вошли в калитку и увидели роскошную трофейную немецкую машину и две торчащие из-под нее мужские ноги. Ноги немедленно откликнулись на встревоженные женские голоса, и перед дамами предстал высокий стройный интересный почти тридцатилетний мужчина. Уверен, вы уже догадались, что это был мой будущий дед. Конечно, дитятке была оказана необходимая помощь, а владелец «штейера» счел необходимым отвезти пострадавшую и ее родственниц с коляской в Отдых. Похоже, в этот воскресный летний день образовалось двое раненых – маленькая Ля-Ля и бравый молодой инженер из Летного института. Стрела неугомонного Купидона пронзила его навылет.

Пока не кончился дачный сезон, каждый вечер в час назначенный перед профессорской калиткой останавливалось авто с открытым верхом и увозило мою бабулю на прогулку. Долго ли, скоро ли, но однажды очередной автопробег закончился появлением в паспортах молодых людей штампов. И стали они мужем и женой. Нашлись недоброжелатели и завистники, пустившие слух, что новобрачная продалась за четыре колеса. Да за такие колеса, скажу я вам, любая бы не задумываясь выпрыгнула из крепдешинового платья, шляпки и чернобурой лисы через плечо. К сожалению, от трофейного лимузина остались рожки да ножки, а точнее – сиденья и руль. Произошло это следующим образом. Возвращаясь с работы в ЛИИ домой в Кратово, дед врезался в бетонное ограждение. Авто, несмотря на солидное немецкое качество, удара не выдержало и пришло от столкновения в полную негодность. Хорошо еще, что сам жив остался, а на память о возлюбленной машине он сохранил вышеупомянутые сиденья и руль. Именно их через много лет папуля извлек из гаража и обустроил с их помощью для меня и моих корешей Коли и Вени стационарный невсамделишный автомобиль под раскидистым деревом у колодца. Мы располагались на настоящих кожаных сиденьях, пролежавших в пыли и забвении почти сорок лет, но не потерявших ни формы, ни цвета, и по очереди самозабвенно рулили. Я на время превращался в пилота Формулы-1, Коля воображал себя водителем ЛиАЗа, а Веня работал таксистом.

Коля и Веня были двоюродными братьями. Их родители дружили с моей мамой, а их бабушка была первой возлюбленной и даже невестой моего деда по материнской линии. В нашей семье ее все звали тетей Асей. Так получилось, что Коля с Веней и их родственниками снимали у нас половину дома и летний павильончик. Кузены были неразлучны, и мальчиков называли ВениКами. Я с ними подружился, и втроем мы прекрасно проводили время. На троих у нас была одна подружка Ирочка с соседней дачи слева от нас. Веники были в нее влюблены, а она в меня. Мне она нравилась, и мы все прекрасно ладили. Как единственного маленького ребенка в семье Ирочку баловали, она капризничала, а меня призывали повлиять на ее привередливые «не хочу» и «не буду». Я на Ирусины «вычуры» действовал магически: они меня боялись, прятались, и девочка превращалась в ангелоподобное существо с золотистыми кудрями и голубыми глазками.

«Я на время превращался в пилота Формулы-1, Коля воображал себя водителем ЛиАЗа, а Веня работал таксистом…»

Самые большие трудности у нее возникали с потреблением козьего молока. Она не понимала, насколько продукт полезен и с каким трудом он достается ее родителям. Маленькая дурочка нос воротила от целебного напитка, тогда как другие дачники готовы были сражаться за это млеко до последней своей копейки. Странно, но мне оно нравилось, и меня ничуть не смущало, что мою персону используют в качестве наглядного примера: «Смотри, Всеслав пьет с удовольствием. Теперь твоя очередь». Ирочка с восторгом смотрела, как содержимое стакана исчезало у меня во рту, и тоже делала несколько глотков. Родители были счастливы.

Ирочка меня обожала, но я не злоупотреблял визитами на соседний участок, хотя там было чем поживиться. У них росла отличная малина, и заросли крапивы не мешали подобраться к кустам. Иришка сама приносила мне самые спелые ягоды, которыми я почти честно делился с Вениками. Мы садились на ступеньки нашего крыльца и в мгновение ока их уничтожали. На этих же ступеньках Ирочка проводила долгие часы, когда я болел ангиной, а ее ко мне не пускали. Я лежал на террасе с завязанным горлом и без голоса. Мне было больно глотать, я был так несчастен! А Ирусик пыталась меня развлечь, сидя под закрытой дверью. Она увлеченно пересказывала мне содержание индийского фильма про любовь, который посмотрела в местном клубе вместе с мамой. Она даже пела до ужаса писклявым голосом какие-то заунывные мелодии и, судя по одобрительным возгласам и хлопкам в ладоши Веников, свое занудное мяуканье сопровождала танцевальными па. От ее концерта у меня заболела голова, но я даже пожаловаться не мог. Спасибо Манечке, она увела меня в дом, потому что с ее точки зрения стало холодать, хотя на дворе хозяйничал месяц июль. Я подозреваю, что Маня меня приревновала к малолетней поклоннице или ее, как и меня, раздражало Ирочкино попискивание. Впрочем, от моей заботливой феи домашнего очага можно было ожидать чего угодно.

Однажды, еще в довениковую эпоху, летний флигель сдали одинокой вежливой образованной пожилой даме с престарелой одноглазой и мелкой собачонкой. Дама вела себя образцово, но Маня сумела вдребезги с ней разругаться и перестала даже здороваться. Мне неприятно, что невольно я стал поводом разрыва отношений между представительницами колхозного крестьянства и нашей советской интеллигенции. По малолетству я вел размеренный и здоровый образ жизни, регулярно освобождая животик от калообразующих масс в новенький эмалированный горшочек. Маня торжественно выносила его во двор и закапывала содержимое под яблоню, считая, что это лучшее в мире удобрение и плоды штрифеля станут вкуснее. В тот злосчастный день Маня заканчивала подкормку фруктового дерева, как вдруг двери флигеля распахнулись и с мерзким тявканьем во двор выскочил одноглазый песик, а следом за ним на крыльце жилища появилась его хозяйка. Глядя осуждающе на Манечку, она возмущенно сказала:

– Мария Федоровна! Прошу немедленно прекратить закапывать фекалии под яблоню. Моя собака их раскапывает и пачкается. Я вынуждена ее купать каждый день в теплой воде с шампунем.

Маня изумленно уставилась на дачницу, употребившую странное и незнакомое слово. И хотя Маня уже более тридцати лет жила в профессорской семье, все же иногда ее ставили в тупик загадочные словечки типа «фекалии». Общий смысл, однако, она уловила правильно, но незнание основ агротехники вызвало у нее негодование. «Выдает себя за интеллигентную, а не знает, что человеческое говно и птичье дерьмо – лучшие удобрения после навоза», – подумала Маня про себя и затряслась от возмущения. Упершись левой рукой в бок, правую она сжала в кулак и, помахивая им в сторону дачницы, грозно произнесла:

– Мои какашки, моя яблоня, куда хочу, туда и закапываю! – после чего скрылась в доме, лишив противницу возможности новой атаки.

Да, наша Маня за словом в карман не лезла и обогащала наш семейный словарный запас. До сих пор у нас в ходу некоторые из ее выражений. Например, рассматривая полученные нами подарки, мы их оцениваем по Манечкиной шкале: «Хороший подарок. От кого он? Этого зови в следующий раз, его и покормить не жалко!» Не менее удачна и ее оценка купленных обновок. После долгого разглядывания, вопросов о цене и откель вещь к нам приехала следовал приговор: либо вещь стоящая, и ее по праздникам надевать не стыдно, либо покупка «мимо кассы» и годна только «для сменки».

Маня неплохо разбиралась в людях, подмечала их недостатки и слабости. Мнение свое держала при себе, но по ее поведению всегда можно было определить, как она к человеку относится. Если ей кто-то нравился, то она кормила его на убой, а если расположения не заслужил, то избегала любого угощения. Я ее хорошо понимал. Для того, кто голодал долгие годы войны, еда была самой большой наградой. Если честно, то все в нашей семье к Мане подлизывались, ведь от нее – и только от нее – зависел наш повседневный комфорт. Ее задабривали подарками, она их очень любила и немедленно отвозила дочери Люсе.

Люся была – прелесть! Добродушная, пухленькая, светленькая, глазастенькая и гостеприимная. Она закончила кулинарный техникум и работала поваром в детском саду. Мне не очень нравилось, как она готовит, до мамы ее ей было далеко, и потом она всюду добавляла томатную пасту, которую я терпеть не мог, даже больше, чем гречневую кашу. Люся дважды была замужем и оба раза за одним и тем же дяденькой Женей. Когда Люся встретила его в первый раз, ей исполнилось восемнадцать, а он только-только демобилизовался, отслужив положенные два года. Он много шутил и улыбался, активно и успешно ухаживал за девушками, был смугл, черняв и темпераментен. Блондинка Люся от него млела, в результате чего обнаружила, что беременна уже четвертый месяц. Женя пытался улизнуть, но мой дед вступился за честь соблазненной им девушки и, мягко говоря, склонил молодца к немедленной женитьбе. В качестве свадебного подарка дед устроил жениха лаборантом к себе на кафедру в Горный институт, где тогда служил. Вскоре у молодоженов родился мальчик, сильно похожий внешне на своего папашу, а мой дед выхлопотал для них комнату в коммуналке у метро «ВДНХ».

Шло время, и темпераментный Женя принялся погуливать, сначала слегка, а потом и всерьез. Чтобы его удержать, Люся родила девочку Олечку, но ее расчет не оправдался. Ребенок не только не удержал любвеобильного Женю, но совсем наоборот – спровоцировал его уход на сторону. Бедная Люся страшно переживала. Маня зятя прокляла, а заступник и благодетель мой дед помочь ничем не мог, потому что подвел мотор и сердце отказало, а ему было всего пятьдесят три. Все же кое-что хорошее Женя успел перед разводом сделать. Каким-то образом ему удалось расширить семейный метраж за счет освободившейся соседней комнатки. Не то старушка, в ней жившая, померла, не то дочь ее забрала с собой, переезжая в другой город. Теперь у Люси было две комнаты из четырех. Долго ли, коротко ли, но блудный Женя решил вернуться к деткам и все еще любящей его Люсеньке. Несмотря на бурные протесты тещи, ходок Евгений был прощен и снова принят в семью. Фартовым парнем оказался Женя. Опять он подсуетился – не иначе как в жилконторе работала какая-нибудь его прихехешка, а он-то знал, на какой козе подъехать к слабому полу. Подъехал – и получил все в той же квартире третью комнату. А как вы думаете, кому досталась последняя, четвертая, комната в коммуналке? Ха-ха, нашей Марусе Федоровне! Каким образом? Сейчас узнаете.

Главная бабушка Тата не только ежемесячно выдавала Мане зарплату, но и платила за нее профсоюзные взносы, ибо Маняша более трех десятилетий официально и очень профессионально работала в одной и той же семье домашней работницей. Она была прописана в Татиной квартире, однако как член уважаемой организации, имеющий безупречную репутацию, обладала правом на отдельную личную жилплощадь. Бабуля и об этом позаботилась: она поставила Маню в очередь на ее получение. Сколько лет с тех пор прошло, никто не помнил, и никто не знал, сколько в ней стояло жаждущих получить в пожизненное пользование бесплатный метраж квартирной площади. И вот однажды доставляю я печатную продукцию из почтового ящика с первого этажа на второй, что входило в мои ежедневные обязанности наравне с чисткой зубов и уборкой кровати, и вижу странный листок между «Литературкой» и «Московским комсомольцем». Я уже умел читать, что немедленно и продемонстрировал. «Уведомление», – произнес я и передал бумажку Мане, потому что на ней указывалась ее фамилия. Маня взяла в руки таинственный бумажный клочок, надела очки и попыталась прочесть. С грамотностью у нее сложились не самые близкие отношения: читала она с трудом и по складам, а писала и того хуже. К счастью, Тата вскоре вернулась с очередного министерского заседания и помогла расшифровать загадочное уведомление. В нем было указано, что гражданка такая-то такого-то числа должна явиться по такому-то адресу, имея при себе паспорт и профсоюзный билет, для получения талончика на осмотр жилплощади, за выездом. Я не очень понял, что означает «за выездом», и мне объяснили, что кто-то уже жил на этих квадратных метрах.

– И что, – спросил я, – он теперь будет жить с нашей Маней?

– Да нет, – разъяснила Тата, – он уехал, а на его место может вселиться кто-нибудь другой, например Маня.

– Значит, Манечка от нас уйдет?

– Почему уйдет? Куда? – с угрозой в голосе произнесла бабуля.

– Как куда? – не унимался я. – Уйдет «за выездом».

Маня хранила молчание, трясясь от возбуждения и боясь поверить услышанному.

В назначенный день Тата отправилась вместе с Маней в районную жилищную контору, где они получили талончик на осмотр освободившейся комнаты. Подумать только, свободная жилплощадь оказалась на нашей улице в доме довоенной постройки, естественно в коммуналке, но в сносном состоянии. Конечно, Маня немедленно согласилась. Еще бы! Долгие годы жизни на сундуке в коридоре, когда мимо тебя с шести утра шастают соседи, а потом много лет на узеньком диванчике в узеньком проходе, хоть и без посторонних, но тоже не слишком большая радость. И вдруг в центре столицы в шикарном доме тебе предлагают четырнадцать собственных метров! От такого предложения в советские времена не отказывались. Это тебе не хрущоба в Мнёвниках – это эксклюзив внутри Садового кольца! В общем, Маня комнату получила, прописалась по новому адресу, но новоселье устраивать не стала, потому что переезжать в «хоромы» не собиралась.

Моя гениальная бабуля задумала сногсшибательную комбинацию и приступила к ее реализации. Тате пришло в голову обменять Манечкину площадь на последнюю, четвертую, комнату в квартире дочери Люси на ВДНХ. Бабушка свела полезное знакомство с дамой, отвечающей за использование районных жилищных фондов, а та, в свою очередь, представила Тату другой ответственной тете из другого района. И чудо – обмен состоялся! Благодаря пронырливости Люсиного мужа Жени, благодаря своей маме и благодаря моей бабушке Люсина семья оказалась прописанной в отдельной четырехкомнатной квартире в нескольких минутах ходьбы от метро в доме, спроектированном архитектором Жолтовским. Несмотря на дурацкую планировку с обилием узких коридоров и закоулков, каждый член семейства получил свой угол. Были ли они счастливы по своим углам? Не знаю. Сначала умер Женя, потом Манечка. Сын Сережа женился, дочь Оля вышла замуж. Люся дождалась внуков, успела немного их понянчить и тоже умерла. Брат с сестрой не захотели жить под одной крышей, и я их понимаю: близких родственников надо любить на расстоянии. Когда я уехал учиться в Англию, я очень проникся к оставшимся в Москве родителям и другим родным людям. А Оля с Сережей квартиру приватизировали, продали и разбежались. С тех пор мы ничего о них не слышали.

Когда мы на лето перебирались в Кратово, Люся нас непременно навещала и всегда одаривала гостинцами. Судя по тяжеленным сумкам, которые она привозила, могло показаться, что мы голодовали. Каждый раз Манечка приходила в неописуемый восторг, извлекая из авосек и пакетов банки топленого масла, говяжьей тушенки, сгущенного молока, упаковки гречки, сахара, муки и манки. Пачкам грузинского чая, печенья, какао, кулькам с пряниками она радовалась, как ребенок, и долго после визита дочери пребывала в полном счастье. Пока хватало гостинцев, Маня бесконечно пила чай или какао с печеньем, сушками, пряниками и бухала себе в кружку пять-шесть ложек сахара. Из ее личного рациона неделями не исчезали макароны или картошка с тушенкой, причем они тонули в топленом масле. Мне тоже кое-что перепадало – прянички-бараночки, но я долго канючил, чтобы Маня рассталась хоть с одной банкой сгущенного молока и сварила ее на медленном огне, чтобы вода не выкипела и банка не взорвалась, а такое случалось с забывчивыми старушками. Наконец я получал желаемое, и мы с Вениками, вооружившись ложками, усаживались в наше авто и не покидали его, пока содержимое жестянки окончательно не исчезало в наших желудках. Проглотив несколько ложек приторной коричневой тянучки, я понимал, что меня начинает тошнить от невыразимой сладости. Прикончив банку, я бежал к дереву с яблоками, срывал недозрелый плод, вгрызался в него и приходил в себя. Веники от яблок с дерева мужественно отказывались. Подозреваю, что им просто не разрешали есть немытые фрукты во избежание дизентерии, которой их пугала тетя Марина – врач и Венина мама по совместительству. Она требовала от них, а заодно и от меня, чтобы мы мыли руки не только перед едой, а чаще, и чтобы мы мыли все, что тянули в рот с дерева, с куста или грядки. Я с тетей Мариной не спорил, но указания ее пропускал мимо ушей и даже возмущался, но тихо, про себя. Вообще-то я знал, что фрукты и овощи из магазина или с рынка надо подвергать санобработке, особенно если ты живешь в Индии, Пакистане, Бангладеш или в Африке, там от этой самой дизентерии-диареи люди мрут как мухи, а дети еще быстрее. Но мы-то жили под Москвой, и кусты и деревья были в нашей собственности.

<<1 2 3 4 >>

На страницу:

Перейти

3 из 4