О литейном заводе замолвить слово. Роман

Глава 2. Трудна ты, роль летописца

За написание второй главы Генрих не принимался целых два месяца.

Его рабочий кабинет в кладовой понемногу возвращал свой обычный облик склада для всего, что обязательно когда-нибудь пригодится, но чему в доме места нет.

Маленький стульчик, на котором Генрих заседал, перешёл жене, от рабочих будней врача у неё начали отекать ноги, и она вечерами, сидя на писательском стульчике, отмачивала их в тазу с отварами из ромашки, мяты и шалфея. Картина, вероятно, была любопытная. Изящная женщина с волосами, завязанными в пучок, подобрав повыше домашний халат, полоскает ноги в ароматной водице. Почему Генрих не требовал возвратить стульчик, понять можно.

Чтобы освободившиеся место зря не пропадало, туда встала фляга, заполненная засоленными огурцами, а на расчищенном ящике-столе, где располагались черновики, заметки, выписки, коробочка с карточками, пенал для ручек, стаканчик с карандашами, поселились ванночки для стерилизации, скляночки, колбочки, пузырьки с пенициллином, прочие неопознанные медикаменты, жгут, бинты, многоразовые шприцы, зажимы и щипцы разных форм и размеров, корнцанги, ножницы и даже несколько скальпелей.

Все писательские снасти, уступив место медицинскому уголку, переместились в коробку из-под вентилятора «Ракета» и, ожидая творческого озарения, ютились в углу рядом с армейской скруткой сапожника.

Генрих оправдывал себя тем, что занят на работе: близилось двухсотлетие завода, нужно было не только организовать торжество, но и сам завод к юбилею отремонтировать, привести в соответствие с современными требованиями, помимо этого ежедневные, никогда не заканчивающиеся задачи, никто не отменял.

Люди, наплевав на юбилеи и реконструкции, продолжали со своими бедами тянуться к исполкому. На рукопись не оставалось ни сил, ни времени. «Зубы едва успеваю почистить», — говорил Генрих. Но это ложь. Он попросту испугался. Будучи человеком тщеславным, каждый раз кипел от возмущения, когда видел очередную изданную книгу по краеведению.

Ругал их авторов за однобокость, малограмотность, узость мышления. Обвинял в косноязычии, чрезмерной простоте. Терзал за путаницу, недостоверность, пренебрежение к мелочам.

— Нет, на этих коновалов рассчитывать, всё равно что зерно не снять, разбрасывая на поля с самолёта, — убеждал себя Генрих: — Эти писари-кесари и карту прыщей на собственной жопе зарисовать не сумеют, не то что составить полноценный краеведческий труд! Если не я, то как следует никто и не напишет о заводе так, чтобы по-настоящему и честно, знаючи.

За бравадой же скрывался страх потерпеть неудачу, оказаться на месте не того, кто критикует, а того, кого критикуют. Это ему, Генриху, будут говорить, что следовало бы не книги писать, а ослов подковывать, его собратья краеведы оттаскают за чуб, спрашивая, почему в датах и топонимах кавардак, растерзают за недостоверность, неточность, путаницу. В довершении, за скупость языка, щёлкнут по носу.

Оттого, ссылаясь на занятость, и не заходил целых два месяца в свою сочинительскую кладовку Генрих.

Однако он продолжал, стараясь не вызвать подозрения, при помощи разных хитростей, собирать материалы для книги.

Иногда приходил под видом инспекции в краеведческий музей, в другие разы — якобы разыскивая сведения о предках, а сам цеплялся за любые упоминания о заводе.

Руководители музеев, во все времена голодные до людского интереса, конечно, не могли не замечать этих хитростей, но, радуясь вниманию к истории родного края, не донимали расспросами о мотивах, старались по мере возможности помочь.

Работа была нетрудной, но кропотливой. Приходилось копаться в подшивках газет, журналов, архивных документов, делать необходимые выписки и заодно изучать эпоху зарождения Песковского завода. Материалы, казалось, накапливались сами собой, незаметно и быстро, как пыль под кроватью. Оставалось все добытые сведения структурировать и изложить в едином повествовании. И вот так просто, из-за какого-то страха неудачи, всё могло пойти прахом, навсегда остаться в коробке из-под вентилятора.

Как-то одним летним вечером, переписывая в блокнот очередную карточку, он спросил себя: по силам ли ему эта задача? И не нашёл что ответить. Человек, готовый за заём для завода вступить врукопашную с руководителем, решающий самые сложные задачи, привыкший выступать на публике, стращать, мотивировать, не мог найти решимости для написания следующей главы.

Видимо, на подсознательном уровне осознавая, все аксессуары, призванные облагородить срам: украшения, наряды, парфюмерия, грим — к лицу восточной блуднице, но никак не русскому писателю.

Генрих не желал заниматься искусственным украшательством. Для него солгать об истории родного края было всё одно, что за душу сторговать цену. Значит, иного выбора, как явиться перед земляками в своей собственной шкуре перед каждым, кто протянет руку к книге, не было.

И не просто явиться, но и разгуливать, произносить речи, тостовать, юморить, песни петь и всё ради того, чтобы люди, которым, возможно, и дела никакого нет до Песковского завода, узнали о нём, о роли в жизни всего края.

Но какова же главная идея книги? Какую проблему поднимать в первую очередь? Кого сделать главным героем? Самому выступить в этой роли? Купца Курочкина? Всех работников завода? Сам завод одухотворить? От этих дум у Генриха Александровича начинала болеть голова, и он переносил написание главы на следующий день-неделю. Вероятно, ещё долго, не один месяц, а возможно, и год, как то делает большинство сочинителей, обдумывал бы он форму, стиль, размер и ритм, находил бы отговорки, ссылался на занятость, проблемы со здоровьем, недостаточность материалов, хронический энурез и чесотку, но близость смерти, как ничто другое, побуждает списывать со счетов жизненных обстоятельств в пользу занятий по душе.

***

В один из четвергов, после вечернего совещания руководителей, Генрих лично отправился к Миките-сварщику. Тот пил уже вторую неделю и, соответственно, на работе не появлялся.

Однако никто, из непосредственного начальства, не горел желанием ссориться с подглуховатым сварщиком с пудовыми кулаками, настолько несговорчивым, что даже переехавшим из родной Украины, понимая: там точно, за все заслуги, прибьют. Сам он утверждал, что родом с Луганщины, но в Песковке поговаривали, что Микита-русин.

Так или иначе пил он вторую неделю, на работу не являлся, а зарплату продолжал получать.

Когда Генрих появился у ворот, жена Микиты сразу поняла, чем закончится разговор, и вместо приветствия побежала по соседям собирать ополчение. Самой ей никак было не разнять двух великанов. Один высокий, словно сосна, второй пониже, но коренастый, как дуб. Никакого диалога не могло сложиться не по причине весового равенства, а на основе внутренней разности и в то же время удивительной похожести.

Микита по-дружески мог бы поговорить душа в душу с кузнецом, посвоякаться с ним в простоте сердечной, поцеловаться по-родственному, выпить по-братски.

В свою очередь, и Генрих мог сварщику пойти навстречу, где-то даже пренебречь собственным упрямством, уступить, понять, проникнуться. Оба они любили людей физического труда. А помимо того уважали крепость, не только телесную, но и в характере.

К несчастью, от роду угрюмый, так ещё и пьяный, и глухой, хохол директоров любых видов, окрасов, размеров не терпел, испытывал к ним какую-то кровную ненависть и неважно: пьяные они, как он сам, или чище стёклышка.

Генрих, напротив, не понимал, людей вне партии. Желание идти вверх по ранговой лестнице, от рабочего до руководителя, ему казалось естественным, человеческим. Помимо того, пьяных не выносил. То, что трезвому могло сойти с рук, тому, кто под градусом, не спускалось.

Всех этих разъяснений жене Микиты не требовалось. Она, пока кузнец и сварщик обменивались крепким рукопожатием, уже собирала народное сопротивление.

Тем временем, не тратя попусту слова, кузнец и сварщик для начала обменялись ударами по рёбрам. Тяжеловесный украинец, не успевая за более подвижным вятичем отбить пару тумаков головой, но, следуя за врождённой хитростью, ловко носком кирзового сапога подцепил под голень ближнюю ногу маневрирующего соперника и, мгновение выждав, пока высоченный кузнец, потеряв опору, наклонится вперёд, криво, полумесяцем, как опытный косарь срезает траву на покосе, сбоку ударил кулаком по челюсти. Отчего Генрих сложился пополам, за что получил добавку в виде молоточка мягкой стороной кулака по спине, словно он не кузнец, а наковальня.

Удивительно, но в этот тяжёлый миг Генрих думал не о том, как бы остаться в живых, а вспомнил молодость, битвы за Ирину Константиновну, но от очередного тумака все воспоминания вылетели из головы. Под тяжестью собственного тела он пошатнулся и неосознанно пропустил мимо настолько щедрый удар, что от него сам Микита, завалившись набок, упал. Кузнец рухнул сверху.

Оба дышали тяжело. Генрих — от пропущенных оплеух, Микита не в силах избавиться от груза за спиной.

У Генриха мелькнула шальная мысль локтями разбить голову лежащего лицом в земле сварщика, но с молоком матери впитав: «Лежащих не бьют», ещё с полминуты пролежал на сварщике, переводя дух. Затем поднялся, накрепко ухватив за заднюю часть ворота, помог подняться и Миките и, не дожидаясь ещё какой-нибудь хитрости, продемонстрировал, в чём разница между кузнецом и сварщиком, так рубанул, что даже дуб не устоял, рухнул на землю и обмер, лишённый корней.

И пока жена сварщика собирала по соседям народное ополчение, проверил ощупью, все ли зубы на месте, умылся дождевой водой из корыта, носовым платочком почистил одежду, отыскал шляпу, которая странным образом закатилась под решётку летнего душа и, если бы Микитина жена не вскрикнула, вероятно, закатился бы туда и сам.

Очнувшийся сварщик вооружился лодочным шестом. Шест Микиты представлял из себя длиной шесть-семь метров жердь, напоминающую скорее ствол среднего дерева, нежели привычный перш.

Сумей он прикоснуться им до Генриха, то никакого романа о заводе не случилось бы. А сам Микита, вернувшись в хату, самогоном помянул бы сражённого, закусил диким чесноком и — вся песня.

Но, не дожидаясь второго окрика, Генрих отпрыгнул в сторону, перекатился и, вскочив на ноги, в секунду оказался около несостоявшегося гондольера.

Сжатой по-кошачьи ладонью ткнул его в лоб, в ответ получил коленом по животу, предплечье, в ухо — отозвавшись на это кинжальными ударами под рёбра, от которых сварщик, глухо ойкнув, начал оседать, успев намертво ухватить Генриха, уволок за собой на землю, где в пыли они продолжили взбадривать друг друга увесистыми колотушками и, если бы не подоспевшее под предводительством жены ополчение, состоящее в основном из стариков и баб, любопытных детей, то, так и не выяснив, кто прав, разделили бы на двоих погибель.

Разборонить упрямых великанов оказалось задачей не простой. Нужно было не только разорвать смертельную хватку, чтобы отнять их друг у друга, так ещё и не попасть под горячую руку.

Женщины, оттаскивая по сторонам поединщиков, взывали к совести, старики к разуму. А дети, напротив, подначивали. Искренне болея, кричали: «Дядя Генрих, дай ему! Под солнышко, под солнышко!» Другие: «Дядь Микита, держись. На кочергу его. Через себя! Бросай! Бросай!»

Какая-нибудь из матерей, выхватив из толпы своего ребёнка и оттаскав за ухо, тут же возвращалась к сражающимся. Даже самая незначительная сила была на счету и могла стать решающей.

У каждого поединщика на руках, на ногах, на спине висели люди, но, не обращая внимания на груз, они, как ползущий сель, сминая всё на пути, мерно покачиваясь, продолжали угощать, уже совсем медленными, но по-прежнему щедрыми, под стать душам, тумаками. Каким чудом Генрих и Микита никого не зашибли, загадка.

К тому моменту они, то поднимаясь, то вновь падая на землю, разнесли забор, развалили деревянное корыто, опрокинули летний душ, состоящий из навеса и железного бака с водой, опрокинули на бок цыплятник, завалили несколько столбов для натяжки бельевой верёвки, сорвали с петель резные ворота и сломали молодые саженцы кустарников.

Цыплята, почуяв свободу, кто-куда разбежались, вода из душа самовольно вылилась, а бельё, вместе с директорской шляпой, втоптали в грязь разнимающие. Не напрасно, разборонить воюющих, несмотря на ограниченные силы, удалось. Было бы желание.

Генрих, присев на опрокинутый цыплятник, вновь ощупью проверил, все ли зубы на месте, сплюнул кровавую слюну. Не обнаружив по карманам платка, утёрся рукавом, сбил ладонью пыль с брюк. Микиту в порядок приводила жена, на его фоне маленькая совсем, как куколка. Она ладонями утирала с лица мужа кровоподтёки, умывала собственными слезами, не забывая в промежутках совсем недобро посматривать на обидчика. Имей её взгляд силу ранить, Генрих рухнул бы замертво. На его счастье, такой премудрости жена сварщика не обучалась.

И Генрих, отдышавшись, стараясь придать голосу как можно более спокойное звучание, обратился к Миките:

— Не появишься на работе, завтра снова в гости приду. Каждый день буду являться. Глядишь, как следует, подружимся.

Микита, видимо, не желая такой дружбы, ничего не ответил, но наутро, даже не похмеляясь, вышел на работу и в настолько безобразные запои больше не уходил.

А Генрих и вовсе принялся за дело, не дожидаясь рассвета. Всё тело ныло, дышать и то было мучительно, о том, чтобы откашляться или чихнуть, не хотелось и думать.

Спасала Ирина Константиновна. Помимо компрессов и примочек, используя женское чародейство. Её поцелуи обладали поистине ведьминой силой, о котором остаётся только мечтать самым технологичным препаратам. Прикоснувшись губами к ушибу, синяку, ссадине, они тут же снимали боль. Даже кулаки опухшие, напоминающие размерами два арбуза, страшно израненные, переставали болеть. Генриху же находиться в роли больного было неудобно и стыдно. Он, глава семейства, председатель исполкома, уважаемый человек, как школяр, вместо того, чтобы пригрозить сварщику увольнением или постановкой на учёт, вступил с ним врукопашную. И хуже всего, осознавая все излишества и последствия подобных мер, не мог измениться в душе, опуститься до уровня, когда с честными и сильными людьми приходится говорить на казённом, чиновничьем наречии. Значит, случись что, Микита вновь или любой другой не какой-то плут, а истинно рабочий человек, самый что ни есть народ, так или иначе выпадет с тропы в овраг, то и возвращать Генрих станет их на путь не при помощи запугиваний и унижений — больных бешенством псов бюрократии, а полагаясь исключительно на силу собственного креста. В конечном счёте, вокруг не чужие люди — свои все. Микита-русин — не исключение.

Но как подобное растолковать жене? Она хоть и любимая супруга, всё одно — баба. А Ирина Константиновна, ухаживая за мужем, и не думала корить его, в ней удивительным образом играли сразу две противоположные эмоции: тревога о здоровье супруга и какое-то по-девичьи сладкое удовольствие. Второе чувство, не в последнюю очередь, вызывалось воспоминаниями о временах, когда их любовь, готовясь расцвести, только начинала наливаться нектаром жизни, и она, совсем юный врач, приехавшая в Песковку не в поисках судьбы, а для трёхлетней отработки по распределению, впервые посещала дом Утемовых, чтобы ставить Генриху примочки и компрессы. Но Генрих не знал, какое удовольствие доставляло лекарствовать над ним. Вот и маялся от стыда и неудобства, не решаясь разбудить единственную, кто был способен унять в нём любую боль. Работа врача тяжёлая, изматывающая, весь день на ногах, значит, требующая полноценного отдыха, а не бдения у ложа дурака-мужа. Так, примерно, рассуждал Генрих.

Он и сам пытался уснуть, но, едва провалившись в сон, просыпался напуганный собственными стонами. Пугали даже не сами завывания, а эта безвольная слабость. Ему была она противна. Но во сне он власти над ней не имел. И хоть в голове продолжало что-то звенеть, а ноги ощущались ватными, решил записать мотивы, навеянные не то обрывками бредовых видений, не то двухмесячными размышлениями, не то Микиткиными пинками и зуботычинами.

Они-то и превратились в тело второй главы романа о заводе. Не ожидая утра, Генрих заперся в кладовой, сел на флягу с солёными огурцами, за стульчиком бежать было некогда, он мог заблудиться в путаных коридорах сознания, мысли необходимо было срочно за руку вывести на свет. Не теряя времени, смёл рукавом с ящика все ванночки, скляночки, колбочки, пузырьки, бинты, шприцы, зажимы, корнцанги. Они звонко рассыпались по каменному полу кладовой. Выволок из угла коробку с писательским инструментом, разложил всё необходимое, раскрыл тетрадь и начал писать:

Сперва завод был маленьким, робел о себе заявлять. Как трёхдневный телёнок, спрятанный коровой в траве, не решаясь встать на дрожащие ноги, лежал озябший и голодный, страшась мычанием позвать мать-корову.

Кто о нём знал, что он, прислушиваясь к каждому шороху, лежит в зарослях камыша? Никто, кроме коровы, собирающей в собственном вымени молоко жизни. Можно было пройти в метре и не заметить, настолько мал был он. Но, питаясь чистой энергией, рос стремительно, с каждым часом набирая силу. И, уже не желая лежать средь неизвестных зарослей, вставал всё выше на крепкие ноги, вытаптывая копытами землю вокруг.

А потом стал проявлять свой норов, характер, начал выставлять «рожки». Поначалу игриво и весело, но, уже проявляя свой склад зверя большой мощи, для человека пугающей.

Спустя ещё какое-то время, когда листья с лип и берёз уже опали, а в подстывших лужах отражались не пуховые облака, а свинцовые тучи, отстаивая право на тёлок, выпасные поля, вчерашний телёнок задышал громко, шумно, заревел басовито, в стороны разбрасывая куски земли, упёрся матёрыми копытами, от каждого шага заставляя землю дрожать, пошёл тяжёлой поступью дальше к берегу пруда, выпивая за раз тысячи литров воды. Каждым выдохом выпуская в небо не клубы, целые облака горячего пара.

Этот зверь, вскормленный бережно собранным молоком матери-коровы, спящий, никем не замеченный в бурьяне песковских полей, неожиданно, питаясь не луговой растительностью, а щипая, как травы, целые леса, восстал над прудом, речкой, берёзовой рощей, доставая до неба, оставляя на нём от рог царапины, сказочным исполином, ранее не виданным, в существование которого не верили, не осознавали возможность подобного наяву.

Выдавая, вместо молока, расплавленное железо, заскрежетал, загудел, завыл, возвещая о своей неизмеримой силе, стальной мощи хребта, огненной душе!!!

Превозмогая боль искалеченных рук, Генрих завершил вторую главу тремя восклицательными знаками и твёрдо решил раздобыть пишущую машинку.

Наутро Ирина Константиновна, помимо разрушенного медуголка и рукописной главы о заводе, перечитав которую, задалась вопросом: «Причём здесь, вообще, коровы?», обнаружила длинный синяк, как от удара прутом, на заднице мужа. Не поверив, что оставлен он от долгого сиденья на железной ручке фляги, пытала Генриха подозрениями, но всё-таки от греха вернула стульчик.

Глава 3. О становлении завода

Третья глава летописи доставляет читателю сведения о первых железоделательных заводах:

Число их равнялось в то время 14-ти. На базе этих рудных месторождений, оформленных в 210 рудников и 86 000 десятин лесных угодий, Курочкин решил построить новый чугунолитейный завод. Он подал прошение в Государственную Бергколлегию на право постройки завода. В 1771 получил разрешение построить на берегу речки Песковки завод по производству чугуна на древесном угле.

Большие залежи железной руды, огромные лесные массивы, дешёвая гидроэнергия, практически бесплатная рабочая сила из собственных крепостных крестьян — всё это вместе взятое и помогло принять решение о строительстве завода.

Заводы работали исключительно на местном сырье, поэтому ни один из местных заводов не мог существовать без деревенских крестьян (жители заводов по своему сословному статусу тоже считались крестьянами), которые добывали для заводов руду, заготовляли дрова, выжигали древесный уголь, осуществляли перевозку грузов. Происходило это, как правило, с октября по апрель. Для нормальной работы заводов было необходимо, чтобы на одного мастерового приходилось по 4—5 человек крестьян, участвующих в заготовках сырья и топлива.

До 1807 года практически все деревни Красноглинской волости были приписаны к заводам, и заводские работы вменялись крестьянам в обязанность. Позднее отношения заводских контор с деревенскими строились на договорной основе. Вербовка крестьян осуществлялась при помощи задатков.

Сам по себе гнездовой распылённый способ залегания местных руд делал труд сотен крестьян незаменимым. В свою очередь соседство с заводами накладывало сильнейший отпечаток на жизнь крестьян.

Работая по 16—18 часов, крестьяне не были способны расширять свои наделы, обзаводиться большим количеством скота, повышать плодородие почв. Чаще хлеб они не продавали, а покупали. Своего же хлеба, как правило, хватало только до нового года.

Домны на Песковском заводе работали с осени до весны, а летом все рабочие занимались частным хозяйством, заготовкой руды, жгли уголь, рубили лес, выполняли ремонтные работы на заводе. Жители Песковки и окружающих деревень заготавливали руду на многочисленных рудниках в окрестностях Песковки в радиусе двадцати километров.

Генриха зацепила когда-то прочитанная фраза, что художественность исторического мышления — редкость из редкости, поэтому всячески стремился хотя бы факты представлять без выдумки.

Горные заводы разительно отличались от «мужицких заводиков». Здесь главной движущей силой была сила падающей воды, а не ручной труд. Для горного завода на какой-нибудь реке сооружали небольшой пруд. Под его плотиной строили цеха. Вода из пруда шла на водобойные колёса, которые приводили в действие все заводские механизмы: воздушные насосы доменных печей и хвостовые молоты для дробления руды или отбивки криц.

Первым техническим сооружением на заводе стала доменная печь №1 «Абрамовская» производительностью до семи тонн чугуна в сутки, которая работала на холодном дутье. Воздуходувные мехи приводили в действие через систему труб водонапорной башни и водонапорного колеса с железными лопастями на нём. Вся же остальная система сделана из дерева. Сырьё — руду, известь и древесный уголь — на колошниковую площадку домны доставляли на лошадях по деревянному мосту, проложенному со стороны плотины.

И вот, когда это было собрано, подогнано, задышали воздуходувки. Тогда ожила, пожирая руду, древесный уголь и флюс, гигантская печь над открытым небом, неугасаемая на долгие десятилетия, домна. Из огнеупорного стакана горна вытекло до сотни пудов жидкого чугуна.

В 1779 году на заводе имелись 1 действующая домна и 2 молота: произведено 52,3 тысячи пудов чугуна и 2,5 тысяч пудов железа;

в 1783 году выплавлено чугуна 35,7 тысяч пудов;

в 1785 году — 47,8 тысяч пудов;

в 1786 году — 72,5 тысяч пудов.

Рост производства чугуна объяснялся появлением второй домны, что позволило одну домну использовать как запасную. Чугун в основном отправлялся на передел в Кирсинский железоделательный завод. Частично чугун использовался на передел непосредственно в Песковском заводе.

По заказу военного ведомства, в частности, в 1787 году приготовлено 1,5 тысячи пудов бомб, отправленных в Калугу.