— Оно… оно не здесь, — тихо сказал Алексей, оглядываясь. Отдел был пуст, Анна Семеновна ушла на обед. — В хранилище. И, Михаил Игнатьевич, я должен вас предупредить… Артефакт крайне необычный. Он производит… сильное впечатление. Даже отталкивающее.
Голубев усмехнулся.
— Мой друг, я держал в руках трактаты по средневековой хирургии с иллюстрациями, от которых кровь стынет в жилах, и манускрипты, написанные, судя по всему, настоящими параноидальными шизофрениками. Вряд ли вы можете меня чем-то удивить.
«Можешь, — мрачно подумал Алексей. — Еще как можешь».
Он провел его в хранилище. Холодный воздух заставил Михаила Игнатьевича нахмуриться.
— Сыровато у вас тут. Кондиционер бы не помешал.
Алексей молча подошел к сейфу. Эксперт сразу заметил царапины.
— Что это? Вандализм? — он наклонился, доставая из кармана лупу.
— Не совсем. Откройте сейф, — сказал Алексей, подавая ключ. Его руки дрожали.
Михаил Игнатьевич открыл тяжелую дверцу. Черный сверток лежал на полке. Он осторожно вынул его, развернул. При виде книги его брови поползли вверх.
— О-хо. Любопытно. Материал… не идентифицирую сразу. Напоминает обработанную кожу рептилии или, возможно, какой-то вид очень плотного пергамента, подвергнутого специфическому дублению. И символ… — Он придвинул лупу к переплету. — Не геральдический. Не алхимический, по крайней мере, из известных мне систем. Очень примитивная, но в то же время сложная геометрия. Почти как кристаллическая решетка, но… живая. Искаженная.
Он положил книгу на небольшой столик для работы, который стоял в углу хранилища, и надел белые хлопчатобумажные перчатки. Алексей с облегчением отметил, что эксперт не торопится открывать ее.
— А теперь самое интересное, — прошептал Голубев и приоткрыл крышку.
Алексей невольно отступил на шаг, ожидая какого-то взрыва, вопля, материализации ужаса. Но ничего не произошло. Михаил Игнатьевич лишь тихо ахнул, погрузившись в изучение.
— Великий Боже… — его голос потерял профессиональную сухость, в нем послышалось настоящее потрясение. — Что за письмо? Это не руническое, не глаголица, не тайнопись… И рисунки… Алексей, вы видели эти рисунки?
— Видел, — хрипло ответил Алексей.
— Это… это не просто бред. Здесь есть система. Видите повторяющиеся мотивы? Эта многоугольная структура, — он ткнул пальцем в один из фонов, — она встречается на тринадцати страницах. А эти спирали… они, кажется, связаны с изображениями… существ. Это словно чертеж иного мира. Или его анатомический атлас. С абсолютно чуждой биологией и физикой.
Он листал страницы, бормоча под нос. Алексей с ужасом наблюдал, как на его лице сначала отражался чистый научный азарт, затем замешательство, и, наконец, та же самая оторопь и отвращение, которые он сам испытал вчера.
— Здесь, — Голубев нашел разворот с символом и силуэтом человека. — Латынь. Архаичная, с ошибками, но читаемая. «Смотритель Врат…» — он перевел отрывок вслух, и его голос стал тише и напряженнее. — «…станет мостом, проводником…» Мистическая чепуха, конечно, но какая выразительная! — Он попытался сохранить легкий тон, но не получилось.
Он продолжал изучать, фотографировать страницы на свой старый фотоаппарат, делать пометки в блокноте. Алексей стоял, чувствуя, как холод из книги и из самого воздуха хранилища проникает ему под кожу. Он заметил, что тени в углу комнаты, где не горела лампа, стали гуще, словно сгустились. Одна из них, у самого потолка, казалось, на миг оторвалась от стены и поползла в сторону, но когда он посмотрел прямо, она замерла.
— Михаил Игнатьевич, — наконец не выдержал Алексей. — Вы чувствуете… холод?
— В этом проклятом хранилище? Еще бы, — отмахнулся эксперт, не отрываясь от страницы с изображением чего-то, напоминавшего город-улей, ссоставленный из кричащих каменных лиц. — Знаете, Алексей, я должен забрать это для более детального изучения. У меня есть доступ к спектральному анализу, могу попробовать определить состав чернил, пергамента…
— Нет! — вырвалось у Алексея так резко, что Голубев поднял на него глаза. — То есть… нельзя. Правила. Неописанный, неучтенный артефакт. Он должен оставаться здесь.
— Глупости, я оформлю временный пропуск, все по закону. Эта книга… она может перевернуть наши представления о средневековом оккультизме!
— Она может перевернуть нечто большее, — мрачно сказал Алексей. — Поверьте мне. Ее нельзя никуда выносить. Она… опасна.
Михаил Игнатьевич снял очки, протер их, внимательно глядя на Алексея.
— Вы выглядите ужасно, молодой человек. И говорите как герой готического романа. Что на вас нашло? Вы что, верите в эту чушь про «Врата» и «Тварей Бездны»?
В этот момент погасла лампа над их столом. Не щелкнул выключатель, не перегорела лампочка — свет просто исчез, будто его поглотила тьма. Они остались в тусклом свете от лампочки у входа. Тени в углу ожили, поползли, сливаясь в одну массу.
— Что за… — начал Голубев, но не закончил.
Из темноты в дальнем углу хранилища донесся звук. Тот самый, булькающий, хлюпающий звук, который Алексей слышал ночью. К нему добавился тихий, скрежещущий шепот, в котором не было слов, только ненависть, голод и бесконечная, ледяная чуждость.
Михаил Игнатьевич замер, его лицо побелело. Он повернул голову к источнику звука. И увидел.
Там, где должен был быть угол, пространство исказилось. Стены будто разошлись, образовав нишу из густой, абсолютной черноты. И в этой черноте зашевелилось что-то. Сначала это были лишь тени, но они быстро набирали плотность, оформлялись в знакомые Алексей кошмарные очертания. На этот раз это было не одно существо. Их было несколько, меньших по размеру, похожих на гибрид паука и краба, с длинными, тонкими, костлявыми лапами, которыми они цеплялись за саму темноту, и с центральным телом, усеянным теми самыми фосфоресцирующими зелеными точками. Они выползали из черной ниши, как тараканы из щели, их хитиновые панцири с тихим щелканьем терлись друг о друга.
— Матерь Божья… — выдохнул Голубев, отступая и задевая стул. Его рациональный мир рухнул в одно мгновение.
Одно из существ повернуло к ним свой безликий, усеянный глазами «фасад». Зеленые точки вспыхнули ярче. Оно сделало резкий, скребущий звук, и его собратья начали медленно, но неотвратимо двигаться к столу, к книге, к людям. Их движения были резкими, угловатыми, неестественными, будто они передвигались не в трех, а в большем количестве измерений.
Алексей действовал на чистом инстинкте. Он рванулся вперед, схватил книгу с стола, чувствуя, как мерзкий холод пронзает даже перчатку, и захлопнул ее. В тот же миг свет над столом моргнул и загорелся снова. Существа на миг замерли, их очертания поплыли, стали прозрачными. Но они не исчезли. Они просто стали менее плотными, как будто потеряли часть своей якорной точки — возможно, открытую книгу.
— Бежим! — крикнул Алексей, хватая ошеломленного Голубева за рукав.
Они выскочили из хранилища, Алексей захлопнул дверь и с дрожащими руками запер ее на ключ. Из-за двери донесся яростный, визгливый скрежет — царапанье множества когтей по металлу и дереву. Потом — нарастающий, безумный шепот, который, казалось, исходил из всех щелей сразу. Затем звуки стали стихать, пока не исчезли полностью.
В отделе редких фондов стояла мертвая тишина. Михаил Игнатьевич Голубев, опершись о стеллаж, тяжело дышал, его лицо было пепельно-серым. Он смотрел на дверь хранилища, потом на Алексея, держащего черный сверток.
— Что… что это было? — его голос был хриплым шепотом.
— То, что изображено в книге, — коротко сказал Алексей. Он чувствовал себя ужасно, но в то же время в нем родилось странное, горькое удовлетворение: он не один. Теперь есть свидетель. Союзник, возможно. — Они реагируют на книгу. Особенно когда она открыта. Она… как фонарь в темноте. Или как приманка.
— Но они… они были здесь! В нашем мире! — в голосе эксперта звучала паника.
— Не совсем. Или не полностью. Они в щели. В том, что истончилось. Между нашим миром и их. Они проецируются. Но с каждым разом становятся плотнее. Чувствуете холод?
Голубев кивнул, потирая руки. Он все еще не мог отвести глаз от двери.
— Надо… надо позвонить в полицию. В спецслужбы, в армию, черт побери!
— И что мы скажем? Что в библиотеке завелись призраки из другого измерения? Нас сочтут сумасшедшими. Книгу конфискуют, начнут изучать. И откроют ее снова. И откроют по-настоящему. Эти… твари… они хотят, чтобы ее открыли. Им нужен кто-то, кто будет смотреть, читать, впускать их в свой разум. Я уже стал таким человеком. А теперь и вы.
Голубев медленно опустился на стул, уставившись в пол.
— Печать тьмы… — прошептал он. — Так вы назвали бы этот символ?
— Да.
— Он работает как печать в обратном смысле. Не защищает, а запирает что-то внутри. И мы его сорвали, просто посмотрев. — Он поднял голову, и в его глазах, помимо ужаса, зажегся знакомый Алексею огонек исследователя, загнанный в тупик, но не погасший. — Нам нужно понять, как он работает. И как его восстановить. Или уничтожить книгу так, чтобы не вызвать катастрофу.
— Вы верите теперь? — спросил Алексей с горькой усмешкой.
— Я видел, — просто ответил Голубев. — Теперь я верю тому, что вижу. И, кажется, я втянул вас в худшую авантюру своей жизни. И свою собственную.
Они сидели в тишине отдела, слушая, как тикают старые часы на стене и как в водопроводных трубах что-то булькает — обычный, городской звук, который теперь казался зловещим.
— Книгу нельзя оставлять здесь, — наконец сказал Михаил Игнатьевич. — Если эти… существа… могут проявляться здесь, где она хранится, то они рано или поздно прорвутся. Или кто-то другой, вроде вашей коллеги, может наткнуться на нее. Надо забрать ее в место, где мы сможем ее изучать, не подвергая опасности других. И где мы будем подальше от людей.
— Куда? — спросил Алексей. Он был готов на все.
— У меня есть дача. В старом дачном поселке, почти заброшенном зимой. Там есть подвал, прочный, каменный. Мы можем устроить там лабораторию. У меня есть кое-какое оборудование. И книги… другие книги. По оккультизму, алхимии, демонологии. Я собирал их из профессионального интереса. Возможно, мы найдем там ключ.
Алексей кивнул. Это был план. Плохой, отчаянный, но план.
— А что делать с… этим? — он кивнул в сторону хранилища.
— Пока ничего. Дверь крепкая. Но я бы на вашем месте сегодня не задерживался. И… Алексей, будьте осторожны сегодня ночью. Если они нашли вас здесь, они знают, где вы живете.
От этой мысли по спине Алексея пробежал ледяной холод.
Они договорились, что Голубев заедет за ним на машине поздно вечером, когда стемнеет и вокруг библиотеки никого не будет. Алексей должен был дождаться его с книгой, завернутой в несколько слоев плотной ткани и упакованной в непромокаемый рюкзак.
Оставшиеся часы работы были пыткой. Алексей пытался вести себя нормально, но его нервы были оголены. Шорох страниц, который перелистывала Анна Семеновна, звучал как шепот. Стук ее чашки о блюдце — как удар молота. Он видел, как тени в дальних углах пульсируют в такт его сердцебиению. Один раз, поднимая голову, он увидел на галерее второго этажа, среди рядов книжных полок, высокую, тощую фигуру. Она стояла неподвижно, ее лицо было скрыто в тени, но он почувствовал на себе ее взгляд — тяжелый, липкий, полный нечеловеческого любопытства. Он моргнул — и фигура исчезла. Галлюцинация? Он уже не был уверен.
Наконец, библиотека закрылась. Коллеги разошлись. Алексей остался один, ссылаясь на необходимость доделать срочный каталог. Он сидел в своем кабинете, в кромешной тьме, не включая свет, и ждал. Рюкзак с книгой лежал у его ног, излучая холод, который пробивался даже через слои ткани.
Темнота в библиотеке ночью была иной, чем днем. Она была живой, насыщенной, враждебной. Он слышал звуки: тихие шаги где-то наверху, в читальном зале; шуршание, будто что-то большое и мягкое ползет по паркету в соседнем отделе; отдаленный, едва слышный плач, похожий на плач ребенка, но с невероятно фальшивой, театральной интонацией. Это были звуки-приманки, звуки-ловушки. Он крепче сжал в руке тяжелую металлическую линейку — жалкое оружие против того, что пришло.
Вдруг он почувствовал знакомое головокружение, смещение реальности. Воздух в кабинете стал тягучим, как сироп. На стене напротив, там, где висел портрет основателя библиотеки, тень от его рамы начала растягиваться, удлиняться, терять форму. Из нее стало сочиться что-то черное и маслянистое. Оно капало на пол с тихим щелчком, и каждая капля, падая, не растекалась, а сохраняла форму, пульсировала и медленно ползла к нему, оставляя за собой влажный, темный след.
Алексей вскочил, накинул рюкзак на плечо. Он не мог ждать здесь. Надо было выходить на улицу, к месту встречи. Он бросился к двери, распахнул ее.
Коридор за его кабинетом был погружен во мрак. Длинный, прямой, упирающийся в массивную дубовую дверь выхода. И по этому коридору что-то двигалось. Не одно существо, а множество. Тени на стенах шевелились независимо от источников света, сливаясь в движущуюся, колышущуюся массу. В воздухе висели сгустки мрака, похожие на медуз, медленно дрейфующие и испускающие слабое зеленоватое свечение. А в самом конце коридора, перед выходной дверью, стояла фигура. Та самая, тощая и высокая. Теперь на нее падал слабый свет из окна, и Алексей увидел, что у нее слишком длинные руки, почти до колен, а лицо… лицо было плоским, без черт, лишь впадина, где должен быть рот, и два темных, бездонных пятна на месте глаз. Оно просто стояло, блокируя выход.
Библиотека больше не была его убежищем. Она стала ловушкой, наполненной кошмаром, который просачивался из щели, пробитой им в реальности.
Он отступил в кабинет, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, дико оглядываясь. Капли черной субстанции уже доползли до середины комнаты и начали сливаться в небольшую лужу, из которой медленно поднималась костлявая, многосочлененная конечность. Окно. Оно было на втором этаже, но под ним был старый чугунный козырек над входом. Это был единственный шанс.
Алексей, не раздумывая, схватил стул и со всей силы швырнул его в окно. Звон разбитого стекла оглушительно прозвучал в тишине. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. Кричащая сирена разбитой сигнализации взревела где-то на крыше. Это, казалось, ненадолго ошеломило тварей. Конечность из лужи дернулась и замерла, тени в коридоре заволновались.
Он перекинул рюкзак на грудь, подбежал к окну, отбивая оставшиеся в раме осколки полой рукава пиджака, и перелез через подоконник. Холодный ветер ударил в лицо. Внизу, в свете уличных фонарей, блестел мокрый от дождя козырек. Он прыгнул.
Удар о металл отозвался болью в ногах и спине, но он удержался, скатился по скользкой поверхности и спрыгнул на тротуар, приземлившись на колени. Сирена ревела, в соседних домах зажигались окна. Он вскочил, огляделся. Улица была пустынна. И тут он увидел фары — старый, темно-синий седан подруливал к библиотеке. Голубев.
Алексей бросился к машине, вскочил на пассажирское сиденье.
— Поезжайте! Быстро!
Михаил Игнатьевич, увидев его перекошенное от ужаса лицо, разбитые руки и рюкзак, прижатый к груди, ничего не спросил. Он резко тронулся с места, и машина рванула вперед. В зеркале заднего вида Алексей увидел, как в разбитом окне второго этажа, в черном квадрате, на миг показалась та самая высокая, тощая фигура. Она наблюдала за их бегством. Затем ее силуэт растворился во тьме.
Они ехали молча, только тяжелое дыхание Алексея нарушало тишину в салоне. Городские огни мелькали за окном, такие знакомые, такие обманчиво безопасные.
— Что случилось? — наконец спросил Голубев, не сводя глаз с дороги.
— Они были там. Всюду. Библиотека… она уже не наша. Она стала их форпостом.
— А сигнализация?
— Я разбил окно. Чтобы выбраться.
Голубев кивнул.
— Значит, они активизируются в темноте. Или в присутствии книги. Или обоих факторов. Нам нужно успеть до рассвета. Мой поселок в ста километрах.
Алексей откинулся на сиденье, закрыл глаза. Он был измотан до предела. Но сон был невозможен. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел плоское, безликое лицо и бездонные глазницы, смотрящие на него из конца коридора. Он видел, как черные капли ползут по полу. Он слышал тот булькающий шепот.
Он открыл глаза и уставился в темноту за окном. Лес по обочинам дороги казался сплошной, непроглядной стеной. И ему вдруг показалось, что среди деревьев, в такт движению машины, мелькают какие-то огоньки. Не желтые, не белые, а тускло-зеленые. И они двигались. Сопровождали их.
Он не сказал об этом Голубеву. Не было смысла. Они оба знали, что это только начало. Они украли ключ от двери, которую сами же и приоткрыли. И теперь то, что было по ту сторону, не собиралось просто так отпускать свою добычу. Оно шло по следу. Оно было голодно. И оно хотело, чтобы дверь открылась настежь.
Машина неслась по темной дороге, увозя их из города, но не от кошмара. Кошмар был теперь с ними. В рюкзаке на заднем сиденье. И в их собственных, навсегда измененных, душах.
Глава третья: Каменное логово
Дорога превратилась в бесконечный туннель, пробитый слабым светом фар сквозь непроглядную темень ночи и стену безучастного леса. Алексей, прижав к груди рюкзак с книгой, чувствовал ее холод сквозь ткань и наполнение, словно от нее исходила не температура, а сама суть холода, выхолащивающая жизнь. Он не отрывал взгляда от бокового окна, где черные стволы сосен и елей мелькали, как частокол тюремной ограды. Иногда, на миг, между деревьями мелькало движение — слишком быстрое, чтобы разглядеть, слишком угловатое, чтобы быть зверем. И вспыхивали, гасли, плыли в такт движению машины те самые тускло-зеленые огоньки. Они не были отражением света фар. Они были живыми, внимательными, преследующими.
— Они следят, — хрипло проговорил Алексей, не в силах больше молчать.
Михаил Игнатьевич, крепко сжимавший руль, кивнул, не сводя глаз с асфальта.
— Вижу. Уже минут двадцать. Они не приближаются. Не отстают. Просто… сопровождают. Как эскорт.
— Или как погоня, которая знает, что мы никуда не денемся.
Он был прав. Ощущение было не просто погони. Это было ощущение кокона, паутины, в которой они застревали с каждой пройденной милей. Лес по сторонам дороги казался все более чужим, неестественно густым и безмолвным. Даже шум ветра в кронах не долетал до них, будто машина двигалась в звуковом вакууме, и лишь рев мотора нарушал эту гнетущую тишину.
— Далеко еще? — спросил Алексей.
— Свернем с трассы через пять километров. Потом грунтовка. Поселок в глубине, у старого карьера. Зимой там почти никто не живет, кроме Марфы — местной сторожихи, да пары-тройки дачников-чудаков, которые зимуют. Идеальное место, чтобы не привлекать внимания.
«Чтобы не привлекать внимания людей», — мрачно подумал Алексей. А вот внимание нелюдей они привлекли сполна.
Он вздрогнул, когда прямо перед лобовым стеклом, в свете фар, промелькнула тень, ударившись о стекло с глухим шлепком. Но это была лишь крупная ночная птица — сова или филин, выскочившая из леса. Голубев выругался и слегка сбросил скорость. Однако после этого случая Алексей заметил, что зеленые огоньки в лесу участились, сблизились, будто возмущенные вторжением в их владения. А в воздухе, едва уловимо, запахло сыростью и тлением, тем самым знакомым горьковато-сладким запахом книги.
— Запах чуешь? — спросил он.
— Чую, — коротко бросил Голубев. — Он идет не от книги в рюкзаке. Он идет снаружи. Они меняют пространство вокруг себя. Заражают его.
Этот вывод, высказанный вслух, повис в салоне, наполненный новым, леденящим смыслом. Существа не просто преследовали их. Они изменяли реальность по своему подобию, растягивая свою чужеродную сущность, как пятно масла на воде.
Наконец, они свернули с асфальта на разбитую грунтовку, ведущую в лесную чащу. Машину начало мотать по ухабам и колеям, заполненным черной, жидкой грязью. Деревья сомкнулись над дорогой, образуя темный тоннель, в котором свет фар выхватывал лишь куски гнилых коряг, заросли крапивы и покосившиеся верстовые столбы. Зеленые огоньки теперь плыли прямо у кромки дороги, иногда показываясь между стволами так близко, что Алексей различал не просто точки света, а нечто вроде мутных, пульсирующих сфер, внутри которых копошилась тьма.
— Держись, — пробормотал Голубев, когда машина с грохотом преодолела особенно глубокую выбоину. — Еще пара километров.
Эти километры показались вечностью. Давление в салоне нарастало. Воздух стал густым, тяжелым для дыхания. Алексей почувствовал знакомое головокружение, то самое истончение реальности, которое предшествовало появлению тварей. Он обернулся и посмотрел в заднее стекло. Дорога позади них тонула во мгле, но в этой мгле, на некотором расстоянии, двигалось что-то крупное. Неясный, расплывчатый силуэт, который, казалось, не шел, а перетекал с места на место, пропуская стволы деревьев сквозь себя. От него исходило слабое, но зловещее мерцание, будто оно было соткано из гниющей фосфоресценции.
— Михаил… сзади…
— Не смотри, — резко сказал Голубев. — Не смотри прямо. Периферийным зрением они менее… активны. Похоже, прямой взгляд, внимание — это часть механизма. Они питаются вниманием. Как и книга.
Алексей отвернулся, уставившись в спидометр. Но краем глаза он все равно видел это плывущее мерцание, эту невыносимую, чужеродную грацию движения.
Наконец, впереди мелькнули огни — не зеленые, а обычные, желтые, тусклые, но такие человеческие, такие родные, что на глаза Алексея навернулись слезы облегчения. Это были фонари на столбах, окружавших небольшой поселок. Вернее, то, что от него осталось: два десятка темных, покосившихся дач, пара кирпичных домов постройки шестидесятых, заброшенная котельная с обвалившейся трубой. Поселок спал мертвым, зимним сном. Только в одном окне, в самом конце единственной улицы, горел свет.
— Это дом Марфы, — пояснил Голубев, направляя машину к небольшому, крепкому срубу, стоящему на отшибе, почти у кромки старого, заполненного черной водой карьера. — Она знает, что мы едем.
Они подъехали к калитке. Дверь в дом открылась еще до того, как они заглушили мотор. На пороге стояла женщина лет семидесяти, высокая, прямая, как жердь, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но не дряхлым, а жестким, словно высеченным из гранита. В ее руках была не лампа, а старинный, массивный керосиновый фонарь. Его свет выхватывал из темноты ее пронзительные, не по возрасту яркие глаза, которые сейчас сурово изучали подъехавших.
Голубев вылез из машины.
— Марфа, здравствуй. Спасибо, что ждала.
— Ждала, — коротко кивнула она, и ее взгляд перешел на Алексея, который, сжимая рюкзак, выбрался на хлипкий деревянный настил, заменявший тротуар. — Это тот, с бедой?
— Он самый. Помоги нам, старуха. Надо в подвал.
Марфа что-то пробормотала себе под нос, шагнула назад, впуская их в дом.
Внутри было чисто, аскетично и очень тепло — топилась большая кирпичная печь. Пахло хлебом, сушеными травами и воском. Обычный, уютный, человеческий мир. После того, что они пережили, это было почти невыносимо. Алексей почувствовал, как его тело дрожит мелкой, непроизвольной дрожью — сброс адреналина, реакция на временную безопасность.
— Что за вами гонится? — прямо спросила Марфа, ставя фонарь на стол. Ее глаза не отрывались от рюкзака в руках Алексея.
— Ты не поверишь, — начал Голубев.
— Я видала в этой жизни всякое. Особенно здесь, у карьера. Говори.
И Голубев, опуская самые невероятные детали, но не скрывая сути, рассказал о книге, о странных явлениях, о том, что они видели в хранилище и на дороге. Марфа слушала молча, не перебивая, ее лицо оставалось непроницаемым. Когда он закончил, она долго смотрела на рюкзак.
— Принеси, — сказала она Алексею.
Он колебался.
— Это опасно. Может… призвать их.
— Не здесь, — уверенно сказала старуха. — Мой дом на хорошем месте стоит. Старые знали. Камни под фундамент особые клали. Не всякой нечисти сюда ход открыт. Показывай.