Пока я спала

Глава 11

– Ты не можешь бросить меня здесь одну, – я впиваюсь пальцами в рукав мужской парки и смотрю на своего мужа с ужасом в глазах. Он не может, не может так со мной поступить!

– Мне нужно на работу, Марусь, – устало говорит он, аккуратно снимая мою ладонь со своего рукава.

Я привычно морщусь от этого корявого обращения, но ничего не говорю, бесполезно, он меня даже не слушает. Ну какая я Маруся? Это самое извращенное уменьшительно-ласкательное производное моего красивого имени! Неужели я разрешила так себя называть?

– Я не знаю, что делать!

Паника подкатывает к самому горлу, перехватывая дыхание. Я очень близка к тому, чтобы рухнуть в ноги этому угрюмому человеку и приклеиться к его подошве, как жвачка, чтоб не отодрать.

– Я тебе все показал, материнский инстинкт включится сам, – он кидает на меня тяжелый взгляд из-под сдвинутых на переносице бровей и натягивает шапку, превращаясь в самого настоящего лесоруба.

Сейчас как никогда не могу поверить, что этот человек покорил мое свободолюбивое сердце и окольцевал. Это все похоже на какую-то шутку, серьезно. Весь заросший, с вечно хмурым лицом и в одной единственной толстовке под безразмерную парку. Лесоруб на спецзадании, а никак не герой моего романа. Что у нас вообще может быть общего? Ах да, ребенок.

Я кидаю взгляд в сторону комнаты, где в манеже ползает наш сын. Не укладывающийся в моей голове факт материнства щемит грудную клетку. Снова.

Я все боюсь спросить, не было ли то последствием совершенно случайной (зная себя – абсолютно пьяной) связи, ведь я бы никогда… никогда… на такого как он не посмотрела, не будь я под вином, адреналином и еще бог знает чем. Даже его теплые объятия не могли бы покорить меня до такой степени – сейчас этот факт прозрачен, как небо за окном.

Но задать все эти вопросы моему свежеприобретенному супругу в глаза – выше моих сил. Нужен проверенный человек, тот, кто не станет мне врать про любовь с первого взгляда, блеск в моих глазах и умопомрачительную харизму, которой взял меня этот лохматый йети. Потому что всего этого нет. Я смотрела в зеркало на себя, потом на него. Между нами нет ничего. Только отработанная привязанность и какая-то иррациональная ответственность с его стороны.

Как же мне сейчас нужна сестра! Где же ее черти носят, почему не выходит на связь? Как могла оставить меня в таком положении? Как глупо, что я не попыталась отыскать ее сразу же, ведь совершенно очевидно – она единственная, кто может помочь мне разобраться с этим бедламом, в который превратилась моя сказочная жизнь.

А теперь еще и этот мужчина, не устающий утверждать, что является моим мужем, бессовестно бросает меня здесь на произвол судьбы. Подтверждая, что совершенно меня не любит. Потому что, ну… разве любящий оставил бы ради работы? Сначала умело запудрил мне мозги своими сильными руками, надежным плечом, «Мармеладкой» и благородством, а потом – на тебе!

– Приду вечером, – кидает йети уже в дверях.

И как я не уговариваю его своим молящим взглядом, уже через мгновение слышится хлопок двери, а затем удаляющиеся тяжелые шаги по лестничной клетке.

Я смотрю на дверь, дверь смотрит на меня. Она мигает мне полуприкрытым глазком, намекая, что там, за пределами этих стен, есть свет… и настоящая жизнь, из которой я по какой-то нелепой случайности выпала. Чудесные закаты на Санторини, волшебное Средиземье Новой Зеландии, чарующие поля Тосканы – вот где я должна быть! Я никак не могла оказаться здесь, черт возьми!

– Ма! – раздается неразборчивое у ног. Я дергаюсь от испуга и слегка подпрыгиваю на месте.

Он же был в манеже, как выбрался оттуда?! Присаживаюсь на корточки и подхватываю сына на вытянутых руках. Мальчишка широко улыбается, светя четырьмя устрашающими зубами, отметка от которых до сих пор алеет у меня на руке.

Он заливисто смеется и дрыгает ногами, считая меня своей личной каруселькой. А у меня руки отваливаются, едва я доношу его до комнаты, тяжеленный парень. Толстун явно не в меня. Перебрасываю пухлые ножки через перила кроватки и усаживаю его на матрас. Он сразу кривит лицо, грозясь устроить очередной концерт по заявкам, к чему я морально просто не готова, поэтому отыскиваю завалившуюся за подушку соску и пихаю ему в рот. Но фокус не прокатывает.

Пустышка вылетает изо рта, описывая кривую дугу в воздухе и приземляясь на пол. Из маленького человечка вылетают совершенно нечеловеческие звуки. А потом я чувствую это. Запах.

Черт, только не это. Я не готова, не готова, не готова.

Миша показал, как тут все устроено – подгузники, салфетки, присыпка, мазь – но это все для меня слишком.

Запускаю руки в волосы, отхожу на пару шагов назад. Паника снова берет верх, и на глазах наворачиваются слезы. Наверняка это все от накопленного стресса, пережитой травмы, одиночества и отчаяния, но прямо сейчас я рыдаю похлеще девятимесячного пацана.

Наши завывания сливаются в целую оперу недовольных жизнью людей и перерастают в концерт по заявкам. За стеной слышится брань, и кто-то очень нервный стучит кулаком в стену. А вот и постоянный слушатель.

Всхлипывая, как последняя истеричка, я беру на руки сына (господи, как же уложить в голове, что моего) и, пытаясь не дышать, несу его к пеленальному столику. Он туда не помещается. Всемогущая матерь, как же йети-муж это делал? Кручу здоровяка, пытаясь уложить, но он, не прекращая голосить, выворачивается и все норовит сесть. Ну конечно, как ходить начать, так это еще рано, а как сидеть в собственных какашках и орать – тут пожалуйста!

В конце концов, снимаю его со стола и кладу на пол. Пушистый бежевый ковер явно нравится пацану, он затихает и смотрит на меня своими зелеными бусинками. Я расстегиваю миллион пуговиц на его комбезе и вытягиваю ножки наружу. Запах становится активнее. Боже, дай мне сил. Мысленно отсчитываю “раз, два, три”, чтобы ̶д̶е̶р̶н̶у̶т̶ь̶ ̶ч̶е̶к̶у̶ расстегнуть подгузник и приступаю. Стоп. А где липучки? Где эти чертовы липучки??? Ощупываю плотно сидящий памперс на ребенке и не понимаю, это что, новый квест какой-то? Найди отверстие, чтоб разминировать бомбу? Меня подставили! Это самые настоящие трусы!

Так, спокойно, вдох-выдох, нет, пожалуй, только выдох. Трусы – это даже проще, да? У меня тоже такие есть, я справлюсь. Тяну странное изобретение за края вниз, тяну, тяну сильнее, глаза слезятся уже не столько от отчаяния, сколько от запаха, смешанного с картинкой происходящего. Да чтоб тебя, Марсель! Лежи спокойно!

Но мальчишка, с безумным именем, данным ему психопаткой – я все еще не верю, что мной – считает, что мне нужна помощь. Он дрыгает ногами, пытаясь поскорее выбраться из адовых трусов, попутно измазывая себя в их содержимом. Нет, пожалуйста, нет.

– Марсель! – чуть не хнычу я.

Оперативно скручиваю полный радостей подгузник и откидываю в сторону, зажимая пухлые ножки на весу. Черт, бежевый ковер! Салфетки! Мои руки!

Тянусь к пеленальному столику за неблагоразумно оставленной там пачкой влажных салфеток, подцепляю их кончиком пальцев, изгибаясь чуть ли не мостиком, и сбрасываю на пол. Достаю сразу горсть спасительных средств гигиены и подкладываю под младенца. Еще горсть помогает стереть мне следы детской неожиданности с собственных рук, потом с ребенка. Что делать с ковром, черт побери?!

Отпускаю ноги сына и принимаюсь очищать длинный светлый ворс. Марсель, почувствовавший свободу, тут же перекатывается на живот и уползает на четвереньках за кровать. Голозадый. Да и плевать. Все самое интересное он уже сделал в эти чертовы подгузники-трусики. А меня больше волнует, кто додумался стелить в детской этот гребаный бежевый ковролин?

Тру злосчастный ворс, проклиная тот турник, что встал на пути моего счастья. Если бы не эта дурацкая травма, вполне вероятно, я сейчас чувствовала бы эйфорию от этих мамских дел, летала на крыльях гормона, нюхала попку младенца, словно пыльцу единорога, и не помнила, что была и другая жизнь. Что была другая я.

Но, как назло, я все помню.

Словно это было вчера.

За диваном раздается странное журчание, и меня охватывает новый приступ подкатывающей истерии. Это не может быть моя жизнь, просто не может!

– Господи, – возвожу глаза к потолку, беззвучно взывая к парню наверху, хотя никогда в него не верила. – Пусть это не будет огромной лужей, – молюсь впервые в жизни. А говорят, только тряска самолета способна сделать атеиста верующим.

Но, судя по распространяющемуся по комнате запаху, я так и умру ни во что не веря.

– Марсель, – хнычу, пробираясь к неугомонному пацану за диван. – Нет! Фу! – кричу, увидев в его руке соску. – Где ты ее взял?!

Выхватываю пустышку ровно за мгновение, как она окажется в распахнутом рту и получаю новую порцию воя. Со слезами, соплями и слюнями. К захлебывающемуся плачу присоединяется очередной стук в стену.

– Себе постучи! – ору в ответ.

Нервы окончательно сдают. Нужно выбираться отсюда. Хватать чемодан, деньги, шампунь и линять! Точно. Найти бы еще телефон! И ребенок… не оставлять же его посреди надутой лужи в близи к опасным предметам? Я не опытная мать, но и не совсем идиотка.

Так. План. План.

Дитё – помыть. Телефон – отрыть. Сестру – найти.

План – отстой, но каким-то чудом придает моральных сил, потому что зажигает свет в конце этого адского туннеля.

Подхватываю орущего писуна на руки и несу в ванну. Пока я, жестокая женщина, игнорировала его ор, он успел изваляться в луже, которую надул и теперь никакие салфетки ни его, ни меня не спасут. Закидываю младенца в ванну, он тут же прекращает плакать и с интересом смотрит на меня. Что? Любишь купаться, крикун?

Это хорошо.

Открываю воду над раковиной, жду, пока прольется. Поворачиваюсь к Марсу – он уже на четвереньках и ползет по дну керамической ванны к свисающей с крана мочалке. Ни на мгновение глаз не оторвать! Что за неугомонное существо?!

Поднимаю его и снова усаживаю на попец, стягиваю грязный полурасстегнутый комбез, который это не спасло. Фу, хоть перчатки надевай, ткань вся пропиталась детским фонтаном. Откидываю грязную тряпку на пол и морщусь. Марсель изворачивается и ложится животом на дно холодной ванны, задорно молотя ее кулачками. Да, очень здорово, приятель, но как же тебя мыть?

Переключаю кран на душ и направляю струю на барахтающегося Марса, он теплому дождику явно рад. Переворачивается на спину одним движением и пытается перехватить лейку из моих рук. Ручки оказываются достаточно короткими для такого маневра, поэтому сын принимает решение сесть, но только скользит по дну ванны и ударяется головой. Губешки тут же изгибаются в гримасе, и я понимаю, что сейчас снова рванет. Я точно делаю что-то не так!

Бросаю душевую лейку и подхватываю мелкого на руки. Вода тут же устремляется потоком мне в лицо, шланг змеей извивается в ванной, раздавая струи во все стороны. Черт. Дотягиваюсь до крана и закручиваю вентили. Вся мокрая с головы до ног.

Ну хотя бы ребенок доволен, гогочет, как будто представление циркача увидел. Что, собственно, очень близко к реальности. На этом мытьё считаю оконченным. Обойдемся без душистого мыла и очередной травмы.

Беру полотенце, протираю им лицо и накидываю на голову сына.

Так.

Пункт первый с горем пополам выполнен. Что дальше?

***

Если я что-то и поняла о детях в это ужасное утро – так это то, что ничего в них не понимаю.

Разве они не должны быть маленькими ангелочками, пускающими слюни на подушку большую часть дня? Тихими пухлощекими очаровашками, с изумлением изучающими собственные пальцы часы напролет? Складывающими пирамидку из кубиков в уголочке, пока мать восторгается привалившем на ее долю счастьем?

Так какого, скажите мне, черта, я уже час гуляю по квартире с десятикилограммовым голозадым чудом, пытающимся оставить меня без волос?

Хитрые тактики, предложенные мужем перед уходом на работу, провалились на корню. Манеж полный игрушек вызвал такое негодование у девятимесячного пацана, что стена вновь сотрясалась от громкого стука неадекватного соседа. Мультики в большой родительской кровати тоже мало заинтересовали мелкого узурпатора. Только руки, только хардкор.

Еще и чертов телефон как в бездну провалился.

Вчера в машине еще держала в руках – сегодня и с лупой не отыщешь. Мозг, как назло, отказывается вспоминать, где и при каких обстоятельствах я держала его в последний раз, словно блокируя эти воспоминания. А без единственного способа связи с внешним миром – я обречена застрять в этих четырех удушающих белизной стенах с непредсказуемым существом, уже прицеливающимся на мою плоть.

Фу, плохой мальчик. Нельзя есть т̶е̶т̶ю̶ маму.

Все плечо обслюнявлено, четверть волос осталось в цепком кулачке, а рука онемела от тяжести. В нем же килограмм десять веса! И это все откормлено на какой-то вшивой смеси?

Точно не в меня.

Сажусь на кровать и снова включаю телевизор. Может у меня на руках мультики будет интереснее смотреть? Щелкаю кнопки, пока не натыкаюсь на детский канал. Плохо нарисованные звери скачут под бодрую музыку, но похоже Марсель не из тех, кому это интересно. Вот серьги у меня в ушах другое дело!

– Ай!

Ухо обжигает острой болью и в рот сына направляется серебряный полумесяц, выдранный из меня с особой жестокостью.

– Нельзя, Марсель! – кричу в испуге и вырываю у него из пальцев сережку.

Мелкий дергается от испуга и снова заливается горьким плачем. Что же мне с тобой делать, горе? Слезные каналы предлагают отличный вариант: присоединиться. Но порция слабости из меня уже вытекла часом ранее, пора брать себя в руки. Прижимаю круглую как яйцо головку к плечу и начинаю раскачиваться на месте. Случается чудо – это помогает, и я не могу не отметить, каким инстинктивным было это движение, словно мне не впервой.

Давай же память, подкинь еще кадров!

Но если и существует что-то глуше нутра танка – это моя непрошибаемая голова. Я раскачиваюсь и раскачиваюсь, честно говоря, уже не понимая, успокаиваю затихшего ребенка или себя.

Телефон. Найти, звонить всем подряд, искать ответы в соцсетях. Нужно что-то делать! Мне необходимы ответы, пазлы в головоломке, ключи от дверей и чертов ответ “кто убийца”. Невозможно представить себе ситуацию хуже, чем полная неизвестность.

Только полная неизвестность и ребенок в придачу.

Который, к счастью, затих. Опускаю взгляд на потяжелевшее в моих руках создание и обнаруживаю крепко спящее чудо. Заснул. С ума сойти.

Аккуратно поднимаюсь на ноги и перекладываю сына на кровать. Обкладываю подушками на случай, если ему приспичит ползать во сне, и медленно выгибаюсь. Трясу рукой, на которую пришлась основная нагрузка и разминаю затекшую шею. Начинает возвращаться головная боль.

Смотрю на мирно спящего младенца и руки тянутся к фотоаппарату, который тоже куда-то запропастился. Понимаю, почему у меня в галерее телефона было столько его фотографий во сне. Он умиляет. Какой-то особенной безмятежностью и мягкостью. Все, что меня нервировало, пока он бодрствовал: изогнутый в крике рот, круглые неразумные глаза-бусины, неугомонные ручонки, теперь трогательно милы. Маленький кулачок подпирает пухлую щеку, рот приоткрыт маленькой “о”, через которую выходит тихое сопение, ресницы такие длинные и черные, что легко спутать с девчачьими.

И если бы мне удалось надеть на него что-то кроме подгузника, это был бы прекрасный кадр – для любого женского журнала на тему: радости материнства.

Которых, как я уже успела прочувствовать, не существует. Какая искусная печатная ложь. Как и все в этом мире.

Но неожиданная мысль глушит никчемные рассуждения: я ведь могла работать на эти журналы! С путешествиями завязала, но тут такой пласт для коммерческой фотографии. Конечно же. Как эта мысль не пришла мне раньше? Я бы ни за что не отказалась от дела своей жизни.

Итак, новая цель: найти телефон и Кенни.

Неожиданно квартиру наполняют звуки тяжелого рока, которые сотрясают стены и заставляют дребезжать предметы на столе. Марсель кривится во сне и начинает хныкать. Только не просыпайся, только не просыпайся! Ну все, поздно.

Дополненный план: сначала убить соседа.

Марс снова не слезает с рук, так что убийство любителя хэви-метал откладывается. Я несу сына в детскую комнату и принимаюсь рыться в комоде с вещами, чтобы найти, во что одеть это неугомонное существо. Оставить его одного, пока я разбираюсь с уродом за стеной – не вариант. Нести его голым на лестничную клетку – идиотизм.

А стены все трясутся, барабанные перепонки кровоточат. Марсель плачет. Симфонический оркестр в психушке и скоро с меня начнут снимать мерки для смирительной рубашки.

Выдвигаю пару верхних ящиков: аптечка, салфетки, крема, запасные пустышки, какие-то бумажки. Ясно, понятно. Второй ящик – полотенца и какие-то тряпки с цветастым узором, четко ассоциирующиеся у меня с больницей, после двух менингитов-то. Третий – одежда, аллилуйя. Достаю какую-то кофту с длинным рукавом и мягкие штанцы. Или это колготки? Не важно. Главная задача – тупо одеть.

Марс видит в руках тряпки и тут же тянет к ним ручонки. Бороться с девятимесячным пацаном оказывается непростым делом. Откуда столько силы в этих пухлых ручонках? Он тянет на себя синюю кофту и нервно кряхтит, подвывая в ритм Металлики, так что в целях собственного душевного спокойствия я сдаюсь и отдаю ему чертов кусок хлопка.

Он тут же нервно кидает его на пол.

Вот за… маленький негодник. Это игра такая? Или ты просто не любишь эту кофту?

– Ладно, а как тебе эта? – вытягиваю нечто бежевое.

Что повторяет путь синей кофты.

– Может эта? – достаю красную футболку.

Она присоединяется к кучке на полу, сопровождаясь громким писком.

– Может, ты вообще не любишь одеваться? – серьезно заглядываю в круглые глазки с нахмуренными бровями. Боже, вылитый папа-йети. Тут анализы ни к чему, гены пальцем не размажешь. – Будешь таким же лохматым и угрюмым, да? – зачем-то спрашиваю у пацана, продолжая рыться в удивительно аккуратной полке.

Сплошные стопочки, стопочки. По категориям, цвету, размеру. Боже, меня укусил педант?

Подкидываю Марселя немного вверх, поправляя на руке, и продолжаю перебирать сложенную вчетверо одежду пальцами. Неожиданный визг прямо мне в ухо, чуть не лишает ребенка матери. Что? Вот эта вырвиглаз зеленая штука? Достаю тонкую кофточку с каким-то синим чудиком на животе. Боже, вкус этот мальчишка унаследовал тоже не от меня.

– Окей, одеваемся.

Поворачиваюсь к дивану, отмечаю разбросанные по полу вещи, не высохшую лужу и странное пятно на месте, где я оттирала маленький сюрприз Марселя, и разворачиваюсь обратно.

– Переоденемся в другой комнате, – твердо решаю я.

Марс снова хватает меня за прядь волос и тянет себе в слюнявый рот. Пихает в рот свой кулак с зажатыми розовыми прядями и радостно агукает. Соска. Нужна соска. Срочно.

Так, верхний ящик, ага. Вытягиваю одну из пустышек с колпачком и надеюсь, что она стерильная. Ну, выглядит по крайней мере чистой.

– Марс, Марсель, смотри! Соска! Это гораздо лучше волос, да? Го-раз-до, – уговариваю слюнявого выпустить мои волосы. Он поддается. Тянется за пустышкой, ловко снимает с нее колпак и сует в рот.

Красавчик.

– А теперь пойдем убьем дядю за стеной!

Я кидаю крышку от соски в выдвижной ящик, чтобы она не потерялась среди этого бедлама и взгляд падает на вырванный из блокнота листок. С моим почерком.

Так, а это интересно.

Небольшой лист бумаги весь исписан мелкими быстрыми закорючками.

07:00 Первое кормление. Смесь 3 мерные ложки, 90 мл воды.

10:00 Второе кормление. Овощное пюре, 1 банка (кабачок, брокколи, цветная капуста)

11:00 Прогулка…

Да это же расписание, черт возьми. Я составила расписание!

Вчитываюсь в подробный распорядок дня, список продуктов, которые можно давать, одежду, которую одевать. А вот и любимая зеленая кофта.

– Написано, она для дома, дружочек, – отрываюсь от листа, чтобы взглянуть в лицо сына. – А впрочем ладно, один разочек можно и на выход.

Список лекарств, телефон поликлиники, врача, еще бог весть кого… Переворачиваю страницу: подробное описание как укладывать спать, как купать.

– Оказывается, там какая-то горка для купания у тебя есть, – снова обращаюсь к Марсу, притихшему в процессе жевания соски.

Вот это я постаралась. Может, предчувствовала, что меня шандарахнет, и я потеряю память? Иначе для чего… совсем не в моем духе фиксировать каждый шаг и жить в таком диком режиме.

Боже, я вся взмокла.

Глядя на эту подчиненную маленькому существу жизнь, описанную на небольшом листе, мне все больше не по себе. То есть, я понимаю, я мать. Этот факт укладывается нестройными кирпичами в моем сознании, но осознания, что это все-таки значит – его нет. Не было. До этой минуты.

Я заложница.

Я чертова заложница.

Очередные панические нотки вплетаются в новый тяжелый трек, отбивающийся от стен дребезжанием. Марсель дергается у меня на руках, я возвращаюсь в реальность, не успевая впасть в то состояние, из которого не вернусь.

Перехватываю Марселя другой рукой и несу в спальню. С удивительной ловкостью одеваю его, подгоняемая все разгорающимся гневом. Музыка бьет по ушам, подкидывая дров в и так мощное пламя.

Чувак, ты выбрал плохое время.

У меня болит голова, я раздражена, расстроена, зла и я мать. Ты не захочешь этой встречи.

Я выхожу в подъезд и сразу определяю направление звука. Цель захвачена, жаль нет биты. Какая неожиданность, что звук идет из соседней квартиры, откуда всего пару часов назад стучали нам, требуя тишины.

Поправляю на голове Марселя наспех натянутую шапочку, подхожу к железной двери. Остервенело вдавливаю палец в звонок. До боли.

– Сейчас будет шоу, Марс, ты готов? – постукиваю тапком на голую ногу по плитке.

Музыка за дверью стихает, слышится поворот замка. Дверь резко распахивается, чуть не ударяя меня по носу.

– Чего тебе опять? – огрызается забитая с верху до низу девица.

Я проглатываю слова, олицетворяющие нелестные эпитеты рогатых мужиков, которые успела подготовить.

Потому что передо мной явно особь с женскими половыми признаками. И явно видит меня не впервой.

– Мы знакомы? – выдавливаю, сквозь ускорившееся сердцебиение.

Она точно меня знает. А значит, у нее есть ответы.

Глава 12

– Мы знакомы? – повторяю вопрос, нервно сглатывая.

Марс оттягивает шапку на макушке, и та летит на серую плитку под ногами. Я игнорирую этот факт, не сводя взгляд с неожиданной соседки. Почему-то при взгляде на нее пульс учащается, словно пытается пробить сознание: я не могла не запомнить такую фактуру! Мой натренированный взгляд видит каждую деталь ее яркого образа и выносит вердикт: я бы не прошла мимо такого типажа. Просто не могла. Даже сейчас рука тянется к фотоаппарату, чтобы словить свет, льющийся из-за ее спины и запечатлеть расписанную чернилами, от и до, кожу.