Пока я спала
– Послушай, – девица прочесывает дреды у корней и опирается о дверной косяк. – Мы же договорились вроде. Мне работать надо, а ты в это время гуляешь.
Она оборачивается на квартиру, высматривая что-то взглядом.
– Полдвенадцатого. У меня еще полтора часа, – складывает руки на груди и смотрит на меня с вызовом.
– Ничего не понимаю, – раздраженно отмахиваюсь. – Так мы общались?
– И не единожды, – выдыхает она, явно раздражаясь в ответ. – И вроде пришли к соглашению. Нет?
– Не знаю.
– Чудно, – закатывает глаза. – Так мне теперь снова полночи слушать эту очаровательную какофонию звуков? – кивает головой на Марселя. – Потому что я правда вот на столько близка к тому, чтобы топить за чайлдфри, – сужает пальцы до пары миллиметров.
– Что ж, ты такая не одна, – из меня вырывается нервный смешок. – Так, о чем мы договаривались?
Вглядываюсь в густо подведенные глаза соседки-неформалки и вспоминаю, что сама сегодня даже не расчесалась. А рубашка на мне наполовину мокрая после ванных развлечений Марса. Прекрасный образец того, почему чайлдфри вообще появились.
– Это тебя от недосыпа так клинит? Или это такой тупой способ все переиграть?
Я до конца не понимаю, мы в дружеских отношениях или враждующих, так что про амнезию решаю умолчать и просто красноречиво машу головой.
– С трех ночи до девяти – от вас полная тишина, я сплю. Если пацан орет – ты его забираешь к себе в комнату. С одиннадцати до часа дня мое время, а ты идешь выгуливать своего мелкого пакостника. В остальное время я веду себя тише воды, ниже травы. Взаимоуважение. Помнишь?
– Ах да, – притворяюсь, что все поняла. – Взаимоуважение, – с важным видом киваю.
Марс выдергивает изо рта соску, и та летит на пол, следом лестничную клетку заполняет его недовольное нытье.
– О, боже, опять, – цокает языком девица. – Неужели у него нет какой-нибудь кнопки, чтоб отключать?
– Сама ее ищу, – вздыхаю, наклоняясь за грязной пустышкой и шапочкой.
Марс тут же тянет руки к желанной соске и еще пуще начинает орать, когда ее не получает.
– Ну всё, – девчонка хватается за дверь и начинает ее прикрывать.
– Подожди, – чуть ли не выкрикиваю я. Ответы на свои вопросы я так и не получила, но что спросить даже и не знаю. – Мы, может… не хочешь пообщаться?
Я слегка подпрыгиваю на месте, чтобы утихомирить Марселя. Этакая малиновая лошадка, а не мать. Он перестает орать и переходит в режим тихого кряхтения.
– Я работаю, – соседская дверь снова начинает закрываться.
– Ладно, хорошо, – сдаюсь.
Мы явно не подруги. Она видит меня от силы шестой раз и вряд ли хоть один разговор ограничивался взаимными претензиями. Так себе источник информации.
– Но волосы класс, – почти в закрытую щелку говорит она. – Синяк только все портит. Бывший твой настоящая козлина, – добавляет вполголоса.
– Что? – я, уже было сделавшая шаг к своей квартире, резко разворачиваюсь.
– Мой тебе совет: поменяй замки, он тут без тебя шастает постоянно, – выглядывает из-за двери.
– Кто?
– Мужик твой, кто ж еще, – соседка снова опирается на косяк, придерживая рукой дверь. – Знала, что однажды этим все закончится, – кивает на мой синяк.
– Нет, это… – я поднимаю ладонь к лицу, прикрывая шов на брови. – Это случайность.
– Ага, с лестницы упала, – хмыкает девица. – Мне-то можешь не заливать, я ваши скандалы полгода слушала, пока он не свалил.
– Что? – уши закладывает, как при посадке самолета. Слова звучат из-за толстой ваты непонимания и никак не доберутся до центра анализа в голове.
– Ладно, не мое это дело, – поднимает ладони и окончательно отступает в глубь квартиры.
– Постой, что значит, свалил? – спрашиваю уже у закрытой двери.
Стою и пялюсь на обшитое бордовым сукном дверное полотно, пока из квартиры вновь не раздаются громкие басы. Марсель окончательно затихает, выдирая из моих рук свою шапочку.
Черт, черт, черт.
И что это значит?
Что значит, свалил? Что за скандалы? Что Миша мне не рассказал?
Возвращаюсь в квартиру, закидываю Марса в манеж, несмотря на его ярые протесты, и иду в спальню. Кое-что должно было смутить меня еще вчера, но слишком большой поток информации не позволил холодно и здраво оценить ситуацию.
Мужских вещей в этом доме нет.
Нет в шкафу, на полках, в ванной. Ни одной куртки в коридоре, ботинок на полу, носков в стирке. Ни единого следа.
Меня снова захватывает ураган эмоций, совладать с которыми очень сложно. Я мечусь по комнате, собирая по кусочкам разорванную на куски картинку. Я попала в клетку или кто-то очень виртуозно меня в нее посадил. Возможно, мой телефон тоже пропал не случайно. Такой способ оградить меня от внешнего мира, а значит, лишить информации.
Но зачем? Зачем этому хмурому йети это нужно, если однажды я все равно все вспомню?
Кожа вспыхивает от ощущения его шершавых ладоней на мне, его очень мягких губ, контрастирующих с жесткой бородой, и бережных объятий. Против воли по затылку пробегают мурашки. Может с длительной памятью у меня и проблемы, но кратковременная очень ярко подбрасывает кадры. На психа мой муж совсем не тянет. На агрессора тоже.
Но тогда… зачем?
Раскидываю вещи в шкафу, чтобы найти, что одеть. Много неудобной одежды. Слишком много. Где хоть одни джинсы, боги? Что за стопка колготок? Зачем они мне вообще?
Вытягиваю из шкафа подобие спортивного костюма. Очень похожий был на мне, когда я попала в больницу. Только этот пудрового цвета и с нехилым начесом, так, что кажется, даже на размер больше. И точно. Сорок шестой. Боже, что это за женщина, скупающая странную одинаковую одежду, этот гардероб и она мне не знакомы.
– Ма, па, гаа, – раздается раскатистое за кроватью и пугает меня до чертиков.
Марсель, чтоб тебя!
– Да как ты выбираешься из чертова манежа? – обхожу диван и поднимаю с пола тяжеловеса. – Господи, ты как будто с каждой минутой все тяжелее, – подкидываю его на руках, примеряясь. – Или это… – кладу руку на подгузник и чувствую там нехилое прибавление. – Да сколько ж можно-то!
Возвращаюсь в детскую за сменным подгузниками и салфетками. Взгляд сразу цепляет дикий хаос, организовавшийся всего за пару часов моего материнства. Что ж, я мастер делать вид, что ничего этого не замечаю. А если прикрыть здесь дверь так и вообще, словно все хорошо. Все равно мы с Марсом отсюда сваливаем!
Возвращаюсь в спальню и кладу веселого пацана на кровать. Как быстро его настроение изменилось. Еще недавно – беспрестанно хныкал на руках, а теперь весело агукает, лепеча что-то на своем детском языке. Словно разговаривает со мной. Дергает ручонками, вертит головой и трындит. Смешной.
Даже не осознаю, что улыбалась, пока не стягиваю с него штанцы и эти неудобные подгузники-трусики. Лицо дергается от количества содержимого.
– Откуда в тебе столько жидкости, Марс? Этим убивать можно!
Кидаю полный памперс на пол, раздается глухой шлепок. Точно, сбрось такую бомбу с пятого этажа на чью-нибудь голову и всё. Непреднамеренное, но очень жестокое убийство. Марсель игриво дергает ножками, пока я пытаюсь обтереть его салфеткой. Нет, все-таки мальчишки это фу. Эта их мелкая штуковина… Я не хочу этотрогать. Даже несмотря на то, что это вроде как мой сын.
И думать о том, как эта штука вырастет тоже странно.
Хотя не сказать, что мне она прям не нравится… У некоторых даже весьма-весьма. Но это же мой сын, боже. Я бы предпочла, чтобы у него тут все как у Кена было, пока он не станет достаточно взрослым, чтоб сам за своей пипеткой следить.
Я переодеваю радостного Марса, с трудом запихиваю его активные ножки в штаны и снова беру на руки. Так, нам нужен тот чудо список. И немного одежды. А еще сумка.
– Мы отправляемся в путешествие, Марсель! – радостно сообщаю ребенку. – К твоей тете!
Если сестра не идет к Марине, Марина идет к сестре. В конце концов, я точно знаю, где она. Наша квартира наверняка все еще стоит на месте, а она не сможет отказать мне в приюте с младенцем на руках. Даже если мы рассорились в пух и прах, что, кстати, объяснило бы ее полное радиомолчание.
Поводов всегда хватало.
Я беру накарябанный своей рукой список, прохожусь по нему взглядом, подбираю Марсу одежду для улицы согласно нему и иду готовить смесь. У него как раз сейчас третье кормление, а потом сон. Как удачно, как раз поспит в дороге!
Сажаю сына в детское кресло, с горем пополам пристегиваю, даю ему в руки ложки, чтоб развлекался. Кухню тут же заполняет оглушающий звон, стук и радостные вскрики. Я чертов гений.
Согласно подробнейшей инструкции – спасибо я из будущего – ставлю в стерилизатор бутылочки и соски. Кипячу воду. Развожу нужную консистенцию смеси и, проверив ее температуру, как учил меня Миша – этот лжец и врун – вручаю Марсу бутылочку.
Ложки ожидаемо летят на пол, громко дребезжа, но маленький весельчак не обращает на это внимание. Он цепко держит свой обед и жадно глотает, забывая дышать. Боже, ну и звуки. Он так не задохнется?
Пока Марс занят, я упаковываю небольшой набор одежды, подгузников, салфеток и запасную бутылочку с готовой смесью с собой в сумку, которая крепится к коляске. Там же нахожу свой кошелек. Жаль, не телефон, но тоже хорошо. Не хотелось рыться по шкафам в поисках какой-нибудь заначки. А тут даже наскребется на такси, если что. Но не с коляской, конечно.
Осталось самое сложное. Вывести эту бандуру вместе с десятикилограммовым чадом на улицу. А потом в метро. И из него.
Но я справлюсь. В конце концов, не скутером управлять. Четыре колеса и ручка. Мой Кенни и то сложнее в управлении.
На кухне слышится глухой стук и следом возмущенное “Ма!”.
Бутылочка, ожидаемо, валяется на полу (весь в мать, честное слово), а сам ребенок наполовину измазан в густой смеси. Подбородок, щеки и кофточка с его любимым диковинным зверем. Да чтоб его, слюнявчик забыла!
Быстро протираю лицо негодующего ребенка салфеткой и вынимаю его из стульчика.
– Так, пошли-ка переодеваться, дружок.
Укладываю Марселя на кровать, рядом разложенную одежду. Кофточку удается поменять под ворчливое кряхтение толстяка, а вот натянуть шапку уже нет. Начинаются крики, слезы и сдирание с себя неудобной тряпки. Может, я не той стороной одеваю? Наверное, уши не должны из-под нее выглядывать?
В конце концов, с помощью одной отвлекающей от одевания соски и пары неловких движений, шапка оказывается на пацане.
Достаю зимний комбинезон Марса, раскладываю его на кровати рядом. Так, и как в него засовывать ребенка? Что за пыточная конструкция?! Снова берусь за спасительный листик. Одежда для прогулки, так…
Штаны на флисе (что за мат?), носки, кофта с длинным рукавом – есть. Шапка – есть. Манишка… Эм… Боже, что за ребус? Что это вообще такое? Ладно, пропустим. Комбинезон. Всё. Отлично, никаких инструкций.
Приподнимаю Марселя и кладу на комбез. Так, начнем с ног. Они же гнутся, да?
Ножки, ручки, молния. Готово!
И почему никто не видит, когда тут есть, чем похвастаться?
Улыбаюсь круглым щекам, торчащим из шапки, и сама себя хвалю. Я справляюсь, правда, справляюсь. Марс, очевидно, разморенный теплым коконом, прикрывает глазки.
Вот это способность вырубаться на раз-два. Даже завидую.
Пока одеваюсь сама, укладываю Марса в коляску и вывожу его на лестничную клетку, проходит еще десять минут. Коляска оказывается тяжелее и менее маневренной, чем я представляла. Нужно приноровиться.
Закрываю дверь на ключ, честно выданный мне мужем – а мужем ли? – вчера и кидаю его в сумку.
С тех пор, как план по собственному спасению сформировался в голове – я чувствую себя увереннее. Доберусь до дома, расспрошу сестру, передам ей в руки Марса ненадолго. Она всегда любила детей, вот, пусть с племянником повозится.
А что, если в ее жизни тоже произошли изменения за эти полтора года? Я же ничего о ней не знаю. Может, она уже замужем за своим амёбным Славкой, с которым семь лет пытается играть в семью? Или даже больше… тоже мать?
Вот это был бы настоящий эпик.
Хотя я бы не удивилась, Машка всегда ненавидела от меня отставать.
Глава 13
Я проталкиваю коляску по заметенному тротуару и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видела столько снега.
Лет семь назад, наверное, и то – не на просторах родины. Все-таки холод – это не мое. Ледяной ветер, кусающий за щеки, слезящиеся глаза, шмыгающий нос. Как чувствовать себя легкой и красивой в огромном пуховике и стремной вязанной шапке? Прибавим к этому мои нечесаные волосы, свисающие розовыми паклями из-под нее и желтеющий синяк на четверть лица, который я даже не потрудилась загримировать, потому что косметичка, так же как и расческа, обнаружена не была – и получим жертву материнства и, возможно, насилия. Не объяснишь же всем и каждому, что это совершенно случайная травма!
Мне кажется, на меня все смотрят.
И хотя обычно я люблю внимание в свою сторону, сегодня – не те обстоятельства. Потому что поводом для внимания является не моя редкая для этих мест красота, а скорее полностью наоборот – нередкая для российской действительности картина: полностью побежденная жизнью женщина.
Боже, в кого я превратилась.
Набрасываю на шапку огромный капюшон, скрываясь от любопытствующих глаз и с упорством продвигаюсь в сторону дороги. Где-то там должно быть метро. На улице коляска оказывается более маневренной, нежели в стенах узкого подъезда, благодаря большим колесам она с легкостью преодолевает бордюры и заледеневшую колею на дороге. Разве Москву не должны чистить реагентами или чем там посыпают дороги в крупных городах развитых стран? Или Бутово уже не столица?
Боже, Бутово… даже звучит, как анекдот. Как, имея в наследстве квартиру в пределах МКАД, можно было умудриться оказаться здесь?
Или мы с сестрой действительно рассорились в пух и прах до заМКАДной ипотек?
Захожу в вагон метро вся запыхавшаяся, сразу расстегиваю пуховик и стягиваю шапку. На меня снова пялятся, но мне глубоко плевать. Они пробовали спускать по пандусу огромную коляску с ребенком внутри? Вот и нечего обдавать меня презрительным взглядом! У меня тяжелые дни!
От меня разит по́том и самое ужасное, что даже я сама это чувствую. Не стоило натягивать дурацкий костюм с начесом под пуховик. Зима зимой, но физическая нагрузка в виде коляски разогрела каждую мышцу.
Сажусь на освободившееся возле самых дверей место, придвигаю коляску поближе. Заглядываю внутрь – Марс спит без задних ног. Все такой же смешной с толстыми щеками, выглядывающими из шапки и маленьким сопящим носиком. Надеюсь, он не спарится в своем обмундировании. Я вот чувствую себя слегка сваренной на пару брокколи. Откидываюсь на сиденье, кидаю взгляд на собственное отражение в темных окнах вагона. Рука тянется пригладить волосы, немного прочесываю их, но сильно лучше не становится. Обмахиваюсь злополучной шапкой, ища глазами схему метро. Мало того, что до него добиралась добрых сорок минут по нечищеным тротуарам, так теперь пилить через всю оранжевую ветку, чтобы в итоге сделать еще две пересадки.
Еще раз: Бутово – очень странный выбор.
Когда я, наконец, достигаю цели, меня накрывает дикая усталость. Почти у самого бабушкиного дома я вспоминаю, что так ничего сегодня и не поела. Обезболивающее перестало действовать, шрам ноет, голова раскалывается. Я чувствую такую слабость, что, кажется, завалюсь в ближайший сугроб, не дойдя всего ничего. Но видя цель – старенькую панельку со свежевыкрашенным подъездом, беру себя в руки. Очень вовремя из подъезда выходит девочка с собакой на поводке, и я проскальзываю внутрь.
Ну как проскальзываю, шумно и неповоротливо пытаюсь придерживать дверь и затолкать огромную бандуру в подъезд. Но главное испытание – это старый маленький лифт, в который эта гребаная современная коляска не влезает. Поэтому на последнем издыхании я затаскиваю себя и ребенка в громоздком транспортном средстве по лестнице на третий этаж и останавливаюсь у родной двери. Глаза начинает щипать от облегчения. Наконец-то я дома.
Только в такие моменты понимаешь, как, черт возьми, важно иметь дом.
Звонок возле двери закрашен белой краской, как и остальные на площадке, и я с удивлением отмечаю, что здесь недавно был ремонт. За все тридцать лет, что я здесь жила и приживала, кажется, это первый. Вдавливаю кнопку звонка, она хрустит под пальцами, словно ее давно не нажимали. Слышу с той стороны знакомый перезвон, от которого привычно дергаюсь, но дверь никто не открывает.
Я предполагала, что сестра на работе, но Славик-то, протирающий штаны за компом, сколько я его помню, должен быть дома. На него вся надежда.
Продолжаю вжимать звонок в стену, надеясь на то, что он просто в наушниках и скоро сквозь рев его перестрелок прорвется шумом извне, но напрасно. В квартире тишина.
Ну и что теперь делать?
Прислоняюсь спиной к двери и начинаю медленно по ней сползать. Я могу подождать. Рано или поздно кто-то явится. Возвращаться назад ни с чем, после того, какой путь я преодолела, сейчас кажется просто немыслимым.
И пугающим.
Меня до чертиков пугает Миша и то, как ловко он мной манипулировал. Меня пугает то, что он мне еще не рассказал, то, какими на самом деле были наши отношения. Но больше всего меня пугает, что я лишилась своей виртуозной чуйки на мужиков. Ни разу не почувствовала, что он мне врет или что он опасен.
Хотя в последнее все еще не верю. То накрученная до максимума реакция на слова соседки-неформалки “так и думала, что все этим кончится”. Нет, мой муж категорически не из этой породы мужчин с вольными руками. Вспомнить только, как мягко он гладил меня по голове, пока я не заснула. Просто он… скрытный. И явно имеет свои мотивы.
А я вот это все не люблю.
Со мной нужно в лоб и без увертываний. Ненавижу все эти привычные обществу игры в молчанку, намеки и манипуляции чувствами.
Я громко вздыхаю, расстегивая ворот пуховика. Если моя задумка не увенчается успехом, мне придется вернуться в ту квартиру. К нему. Но думать об этом сейчас не хочется, я пытаюсь мыслить оптимистично.
В коляске просыпается Марсель. Сначала негромко кряхтит и ворочается, а потом привычно оглашает округу своим ором. Я с трудом встаю с пола и заглядываю в коляску. Черт, он весь красный. Наверное, изжарился в трех слоях одежды.
Расстегиваю его комбез, развязываю шапочку.
– Вот так лучше, да, Марс? – пытаюсь заговорить его, чтобы отвлечь от криков. Боже, где же его соска?
Ощупываю рукой матрасик под ним и вытягиваю пустышку. Выглядит довольно чисто… А я твердо уверена, что ребенка нужно знакомить с бактериями, так что почти без зазрения совести пихаю ему ее в рот. Марсель замолкает и упирает в меня две своих зеленовато-серых бусинки.
А потом поворачивается на бок и из этого положения садится. Осматривает окружающее его пространство и, как мне кажется, еще более нервно начинает грызть несчастную пустышку. Я опираюсь на ручку коляски и устало сгибаюсь пополам. Что я буду делать здесь несколько часов с ребенком, я, надо признать, не подумала. Хорошо, что взяла ему готовую смесь и сменные подгузники. Плохо, что не подумала, как буду его развлекать.
Марс вынимает изо рта соску и, смотря прямо мне в глаза, кидает ее на пол.
– Черт, – не удерживаюсь я. – Ты специально это сделал! Это твоя любимая игра, да?
Мелкий заливается смехом и подпрыгивает на попке, раскачивая коляску. Чудесно, теперь затыкатель младенцев выбыл из игры.
Дверь соседней квартиры с характерным скрежетом открывается и на лестничной клетке появляется заспанное хорошо знакомое лицо. Точно, как я могла забыть про распутную Риту!
– Ой, привет, Мариш, а ты что здесь делаешь?
Я привычно морщусь. И от ее елейного голоска, никак не соотносящегося с помятым видом, и от самого имени. Ненавижу, ненавижу все эти уменьшительно-ласкательные вариации. И если незнакомцам это простительно, и я пропускаю эти вольности мимо ушей, потому что они не владеют полной информацией, то со старыми знакомыми не вижу смысла любезничать.
– Марина, – поправляю соседку.
Выходит немного раздраженно, потому что я ей сто раз говорила так меня не называть. И, уверена, сестра тоже, но у Ритки удивительная способность слышать через слово и только то, что ей нравится. Хотя надо признать, что этот навык я бы не прочь у нее перенять. Чертовски полезная штука.
– А, это ты, – она открывает дверь пошире и оценивающе проходится по мне взглядом, теряя всю напускную любезность. – Вечно я не угадываю, – ее низкий хохот проносится по лестничной клетке и пугает Марселя.
Беру уже было поджавшего губешки сына на руки и заранее начинаю укачивать. Полдня – и я уже почти боец спецназа, а не мать, предупреждаю сирену заранее.
– Хотя сразу надо было понять, – описывает пальцем в воздухе полукруг, как бы обозначая мой новый облик с розовыми волосами. – Фух, слава яйцам, – продолжает бывшая соседка. – А то мы с твоей сестрой… кхрр, – проводит пальцем по горлу, пытаясь что-то изобразить. – Того. Ну, ты в курсе.
Что означает это ее красноречивое “кхрр” я не понимаю. Они не так, чтобы закадычные подруги, конечно, но и я с Риткой общалась по верхам. Поржать над очередным мужиком, оказавшимся не готовым к ее темпераменту – всегда за, но на чай по-соседски это никогда не переходило.
– Не знаешь, где сестра? – решаю сразу взять быка за рога. У меня тут младенец в пяти минутах от очередного затяжного скандала на руках и терпение с горсточку после двухчасовой прогулки с тяжеленной коляской.
– Сто лет ее не видела! – фыркает.
– А Славку?
– Этот дрыхнет ещё, всю ночь по сетке рубился, – машет рукой, словно очевидные вещи объясняет. – Я и сама только встала, – снова прикрывает рот рукой, подавляя зевок.
Я опускаю вопрос о том, откуда она это знает, честно говоря, плевать, даже если она вместе с ним немцев под Берлином бьет, и снова спрашиваю про Машку.
– Так что, сестра уехала куда-то?
– Ну да. Давно. Больше года уже как, – вглядываясь в мое лицо, неуверенно говорит Ритка. – Вы ж квартиру сдали!
– Как? – чуть снова не оседаю на пол.
Как сдали? Бабушкино наследство? Наш единственный дом?
– Ты это… нормально все? – потирает голые руки, недоуменно на меня поглядывая.
Я пытаюсь справится с очередным шоком своей новой жизни. За каким чертом надо было сдавать трешку чуть ли не в центре? Хотя в голове сразу возникает предположение, что, если я вляпалась в ипотеку, она могла помочь мне с выплатами. Да, так бы она и поступила, определенно. Но… куда делась сама? Куда ты свалила, Машка, оставив меня в лапах угрюмого йети?
– У меня амнезия, – слабо ворочая языком, признаюсь.
Вообще, озвученный вслух, этот диагноз звучит, как полная дичь. То, что просто не может случится с обычным человеком, да? Не вот так, среди обычной жизни мегаполиса. Но произносить его хотя бы мало-мальски знакомому человеку, кажется не таким диким, как совсем постороннему.
– Да ты гонишь, – восхищенно распахивая свои глаза, присвистывает Ритка.
– Серьезно, – горько усмехаюсь. – Ни черта не помню за последние полтора года. Даже его, – кидаю взгляд на Марселя, притихшего в меня на руках.
Занялся собственной шапкой и очевидно, вкуснющими завязками, судя по тому, что одна из них уже у него во рту. Боже.
– Твой?
– Похоже, – пожимаю плечами, поправляя съехавшую набок шапочку сына и вытягивая из его рта обслюнявленный шнурок.
Каковы шансы, что он не окажется там снова?
– Прикол. Нет, реально ничего не помнишь? – соседка прищуривается, оценивая мой внешний вид. – Это кто тебя так? Муженек? – кивает на лицо, очевидно, соотнося мое живописное лицо и слова.
Да что, блин, все так зациклились на домашнем насилии! Будто других версий вообще не существует: авария, грабеж, кирпич на голову, в конце концов, мог упасть с большей вероятностью. Я тяжело вздыхаю, пытаясь не раздражаться.
– Нет, – отвечаю коротко. – Но из-за травмы случилась кратковременная потеря памяти. Пытаюсь выяснить, что произошло. Найти сестру.
– О, это я тебе не помогу, – почти разочарованно тянет Ритка.
– Рит, чё тянет так? – в темном коридоре, за спиной соседки, появляется мужской силуэт. – Кто там? – на свет появляется лицо Славика с комичным выражение на нем.
– Маричка, – еле слышно выдыхает он, за что получает тычок в бок острым локтем Ритки.
Еще один любитель глупых ласковых прозвищ. Господи, зачем создавать столько сложностей окружающим, когда мы с сестрой уже все за вас решили: Марика – Маша, Марина – Марина. Всё. И нечего всех подряд вводить в заблуждение, называя нас одинаково тупыми вариациями.
– А, это ты, – тут же понимает свою ошибку Слава и поджимает губы. – Привет, Марин, – неловко почесывает раздобревший за последнее время живот и отводит взгляд.
– Никогда не могла вас отличить. Два близнеца – одинаковых с лица, – пытаясь разрядить неловкую ситуацию, заливается весьма неправдоподобным смехом соседка.